Веселая вдова

Отличный слог :)

К чести своей, Юля в 30 лет выглядела как студентка, отсутствие целюлита, морщин и знания жизни ей в этом способствовали. Стержнем Юли было шило в анальном отверстии, оно то и мешало ей вести оседлый образ жизни, заставляя менять работу, мужей и место проживания. Дама постоянно была озабочена поисками обвиняемого, приговоренного к принудительному исполнению супружеского долга (хотя уже трижды пачкала паспорт печатью о браке) и, не напрягаясь, находила приключения на свой умопомрачительный круп. Роман с самой собой начался у Юлии с детства, когда она не думала о себе, она не думала вообще. В пять лет она мнила себя Клеопатрой, в пятнадцать - Нефертити, далее притязания только росли.

По гороскопу являлась львом, по жизни- овцой, эти обстоятельства дополняла стойкая убежденность прототипа Долли в собственном невъебенном вербальном интеллекте. Юлиана обладала вызывающими слюноотделениями формами, фешенебельной недвижимостью и все это омрачала еще одна деталь- мадам являлась психологом, случай был клинический, ибо психологом она была доморощенным. В ее присутствии стоял даже у слепых педиков... пока эффектная брюнетка молчала, не всем представителям мужского рода нравилась излишняя болтливость и латентные феминистические замашки, тщательно маскируемые под различные добродетели.

Не смотря на то, что авторитет синьора завоевала лишь у хронических алкоголиков, выебывалась она как пожизненно избранный президент США. Свое мнение Юля ставила во главу угла, и щедро раздавала словесные оплеухи за критику. Дама охотно разрушала мозг окружающих советами, вклиниваясь в их жизнь словно ураган Катрина. Не мудрствуя лукаво, ставила диагнозы, считая себя единственным эталоном для подражания, а всех остальных подшконочной мразью.

Третью жертву для окольцовывания мадемуазель нашла в кратчайшие сроки, благо ей это не составило особого труда. По запаху подмышек она определяла размер пениса соискателя, по манере завязывать галстук- количество сожительниц, по тембру голоса - давала структурный анализ личности. На алтарь любви дама поволокла Сергея Михайловича- бизнесмена средней руки, которого среди обрюзгших шестидесятилетних сверстников выгодно отличало наличие денег и щедрости, а так же отсутствие жены и памяти. Оценив потенциальные когнитивные возможности индивида, Юля незамедлительно привела престарелого молодожена в ЗАГС, пояснив ополоумевшему от неожиданности мачо, что действо чисто формальное, и рябого вислозадого рыцаря она готова любить безвозмездно до скончания дней. Все это сопровождалось шутками, словно в ЗАГСЕ проходила закрытая вечеринка со строгим дресс-кодом и входом по паспортам. Ровесник бивней мамонта не почуял подвоха, ибо уже был безнадежно влюблен в коварную обольстительницу, а как говорил Брет: " Первый вздох любви - это последний вздох мудрости".

Сергей Михайлович был довольно терпеливым человеком и даже в некоторой степени флегматичным, но и ему отчего-то стали со временем мешать ветвистые рога на лысеющей голове. Дедушке оказалось обременительно дарить даме сердца бриллиантовые серьги, соболиные шубы, машины, поминутно отвешивать земные поклоны и громогласно славить солнцеподобную императрицу планеты земля. Она доставала супруга ментально, виртуально, астрально, вербально, орально и анально... Гигабайты друзей мужского пола, названивающие в ночи, доводили пожилого мачо до исступления . Любовь слепа, да и Сергей Михайлович не мог похвастать хорошими глазными яблоками, своей пупочке он прощал все, стоило ей поцеловать его в сморщенный лобик и произнести нараспев:”Ну масечка, неужели ты полагаешь, что эти брутальные самцы могут затмить тебя? ”. После такой упоительной сказки на ночь старик забывался сладким сном.

Притязании Юли превосходили возможности супруга настолько, насколько Пизанская башня превосходила по высоте его эрегированный пенис, мадам пыталась сдерживать себя, она начала сканировать недовольства мужа и иногда их купировала доступными способами, ибо в скором времени ее седоволосый тигренок намеревался составить завещание. Бред Пита кайнозойского периода несказанно радовал тот факт, что Юлия помимо модных коллекций столь же хорошо разбиралась в ультраконтрацептуализме, сюрреализме, знала наизусть Большую Советскую Энциклопедию и вкусно готовила. Могла часами не только делать маски и мерить платья, но услаждать слух диспутами о вторичности рациональности и первичности чистого существования.

Вскоре молодожен захворал и вереницы дней потянулись по Пушикну:” Какое низкое коварство полуживого забавлять, ему подушки поправлять, печально подносить лекарство, вздыхать и думать про себя: Когда же чёрт возьмет тебя!" Cитуация ухудшалась, ибо плешивый львенок медлил с составлением завещания. Мадам запричитала подругам:
-Он превратился в душителя свобод, хочет посадить меня на цепь, это невыносимо .
В реальности сие означало, что Сергея Михайловича несколько утомили приходы нетрезвой супружницы в пять утра в порванных колготках и он таки возымел наглость спросить хранительницу семейного очага :”Где собственно ты бываешь, ми амор?”
Подруги наперебой советовали как можно скорее надуть ласты деду и найти для плотских утех более качественную биологическую конструкцию 1988 года выпуска. Подбадривали как могли:
-Ты что седелка, в конце концов? Годы идут, вот будет укатайка, если этот бюджетный вариант Тома Круза еще лет 5 протянет, прости господи. Не молодеет твой октябренок, его сейчас уже гостям можно показывать только после предварительно ретуши и в музей страшно водить, ибо на выходе отпиздят за вынос экспоната, да у тебя отец младше, ты конечно всегда экстрим любила, но этот случай всех злее. Ты перед тем, как он в тебя внедряется, анастезию себе делаешь? Несрастон с количеством нештяков и полученных моральных увечий от этой мумии.
-Он стал очень плох, ждать то всего ничего, может потерплю еще, поиграю в заботливую жену, а там глядишь, сольет масло мой рыцарь печального образа?
-А в рот ему жеваной морковкой не плюнуть? Продолжительность жизни российского мужика-58 лет, твоего албанского школьника уже два года с фонарями апостол Петр ищет. Или он пишет завещание, и ты с чувством выполненного долга выносишь ночные горшки, или пускай своего Пигмалиона в расход и айда с нами в “Красную Шапочку” на поминки. Найми ему в конце концов сиделку, рабыня Изаура.

Сиделка была найдена незамедлительно. На эту роль идеально подошла шестнадцатилетняя племянница – скромная, благовоспитанная Ольга, приехавшая из Киева покорять столицу. Супругу Юля пояснила:
-Душа моя, я соскучилась единообразным занятием, тебе требуется ежеминутный уход, а я оказываю быстрые успехи в разного рода науках. Не гневайся на меня за эту девочку, она будет мне подспорьем, ты же понимаешь, мой честолюбивый нрав не может довольствоваться сидением в четырех стенах.- Таким нехитрым способом дедушке была внушена счастливая мысль о сиделке.

На очередном заседании заклятых подруг обсуждение Сергея Михайловича продолжилось:
-Ну как твой списанный бабоукладчик? Вату катает или уже отписал все по-хорошему?
-Больше не могу, - всхлипывала Юлия,- Врач пугает, что состояние будет улучшаться, я на пределе, слава богу, Оля его кормит и развлекает, дом полностью на ней, а я эмоционально выдохлась, только Владимир меня поддерживает.

Нужно уточнить пытливому читателю, что буквально на днях Юлия познакомилась с красавцем Владимиром в клубе “Красная Шапочка”. Тонкую поэтическую душу Юлии Вольдемар поразил восьмикубовым внутренним миром и бицепсом в 42 сантиметра.Зная, как раздражает людей чужое счастье, счастливая обладательница породистого кобеля хвасталась подругам:
- Вчера Вольдемар возил меня к себе на дачу и, как истинный джентльмен, после совместного сбора флоксов, решил проводить домой, это было так мило, не понимаю, последовавших позже допросов с пристрастием, так тяжело объяснять узколобому варвару, что мужчина и женщина могут приобщаться к прекрасному без грязных плотских утех.

Склонная к авантюрам мать благородного семейства кокетливо умолчала об организованном в машине эротический перфомансе, который узрел супруг. После чего собственно и состоялся разговор следующего характера:
- Я определила свою жизнь для службы тебе, не думая о благосостоянии своем, видимо, чувства твои угасли, если ты с таким упорством обвиняешь меня в несуразностях, мне нет нужды оправдываться перед тобой, ибо я невиновна.Догадки об измене- грязные инсинуации! Садоводство теперь - мое хобби, ну, пупсик, ты же знаешь мою тягу к прекрасному. У Володи просто невероятный сад, даже вместо забора растут роскошные полутораметровые кустарники с такими ярко-красными ягодами...Да как тебе в голову вообще пришла мысль о том, что я неверна? -сорвалась на визг Юлия, она понимала- дело плохо и применила запрещенный прием -разрыдалась и убежала в спальню.

Сергей Михайлович подошел к кровати, сел рядом, погладил жену по волосам, тяжело вздохнул и резюмировал:
-Ну что же тут непонятного - всю ночь копали флоксы. Прости, меня, радость моя, я излишне подозрителен, перепады давления, полнолуние, сам не свой... Доверие- основа любых отношений, прости меня еще раз ангел, ты же знаешь, я старый брюзга. Пойдем спать, оставим эти пустые склоки.

Буря утихла, и жизнь вошла в прежнее русло, в доме воцарилось спокойствие, Юля благоразумно решила временно не заикаться о завещании и полностью переключилась на молодого любовника. Вереницы дней тянулись вяло, как мокрая муха по столу...

Вскоре мадам снова решила посетить роскошную фазенду Владимира. Собрались быстро, для супруга была придумана очередная нехитрая отговорка, в пятницу вечером, молодая жена испарилась из поля зрения Сергея Михайловича.

Аккуратный домик, утопающий в цветах, лесное озеро и молодой любовник радовали Юлию несомненно больше, чем бетонные стены, грязный городской воздух и капризный старый супруг. Владимир организовал все по высшему разряду.
-Ты просто золото, а не мужчина, красив, умен, обожаешь готовить, и я не перестаю восхищаться твоим потрясающим садом, мне повезло, - Юля хитро улыбнулась.
-Девочка моя, ты заслуживаешь гораздо большего, мы... – его оборвал на полуслове звонок мобильного,- это по работе, я отойду на пару минут, ты кушай, масечка...

- Владимир, я надеюсь, все идет так, как мы договаривались?- в трубке послышался раздраженный голос Сергея Михайловича.- Почему ты мне не отзвонил по приезду? Что за самодеятельность? Учти, я не терплю промахов, не заставляй меня нервничать.
-Сергей Михайлович, все в точности, как вы мне указали, не переживайте, у меня все под контро...
-Не вздумай со мной в бирюльки играть ,- оборвал его старик,- я тебя в порошок сотру, альфонс сраный, ты прекрасно понимаешь, во что ты ввязался, завтра утром у нас вылет с Ольгой в Испанию, никаких проволочек с твоей стороны и форс мажорных обстоятельств, ты слышишь, щенок? Только что звонила ее мать, я сказал, что на выходные она уехала к подругам на дачу, а я неважно себя чувствую. Это должно быть обычное отравление и никак иначе, я оплатил все твои издержки , ошибка будет стоить тебе жизни, я все сказал, действуй.

Побледневший Владимир вернулся в беседку, молча закурил.
-Что-то случилось?- заволновалась Юля.
-Маме очень плохо, она в больнице, что-то с сердцем, завтра придется лететь, не переживай, это мои проблемы, я все улажу, я все улажу, обязательно улажу... Ты кушай, это горьковатое варенье я сам делал из ягод, что тебе так понравились, волчьих ягод...

Синдром Экзюпери

- Расскажи мне сказку… - Тихо прошу в телефонную трубку.
- Сказку?
- Сказку.
- Какую?
- Какую хочешь. Только сам придумай.
- Лид…
- Что?
- Всё так плохо?
Плохо? Да нет, наверное. Да. Нет. Наверное. Вздыхаю:
- Паршиво…
- Он спит?
- Да.
- Послушай, Лид…
- Не надо. Я всё это слышала сто раз. Я не могу.
- Ты мучаешься.
- Нисколько.
- Любишь чувствовать себя жертвой?
- Сказку. Расскажи мне сказку. Пожалуйста.
Жёстко ухожу от скользкой темы. Он это понимает. Должен понять.
- Ладно. Сказка. Давным-давно…
Перебиваю:
- Не так. Надо чтоб «жила-была девочка».
- Хорошо. Жила-была девочка одна… Хорошая.
- Красивая? – Кокетничаю тухло.
- Красивая. Хорошая-красивая девочка. Жила она, была… Слушай, Лид…
- Никаких Лид. Не останавливайся. Дальше что?
- Дальше? Да хер его знает, что там дальше… Уфффф… Ты можешь сейчас выйти на пять минут? Я подъеду…
- Сказку! Я хочу сказку! Ну что ты за человек такой, а?
Мокрая волна начала подниматься из груди, и уже поднялась до носа.
- Началось… Ладно, слушай сказку. Жила-была девочка. Красивая-хорошая. Только глупая. Не перебивай. Глупая была девочка. И никто не знал – почему. Одни говорили – она в детстве с забора наебнулась, другие – что мама у неё пила по-чёрному, а третьи ничего не говорили. Они тупо пользовались тем, что девочка была дурой. А девочка и радовалась. А девочка и старалась. Скажут ей: «Дай денег, девочка» - она даст, скажут: «Я поживу у тебя, девочка» - она тут же печь топить, кашу варить, и носки вязать…
Медленно нажимаю на красную кнопку, и наблюдаю как на экране телефона плывут под унылую музыку навстречу друг другу две руки, и встречаются в приветственном рукопожатии под логотипом Нокия. И пустота. Серый экран.
Нос мокрый как у собаки. Ртом дышу. Дышу-дышу-дышу. Минут десять дышу ртом. А потом и носом стало получаться. Тихо выхожу из ванной, и, не зажигая света вхожу в спальню. Присаживаюсь на край кровати, поднимаю с пола сползшее одеяло.
- Ты спать? – Сонный голос в темноте.
- Нет ещё. Мне поработать нужно. Спи.
- Завтра поработаешь. Ложись.
Горячая рука хватает меня за запястье, и тянет на кровать. Осторожно освобождаю свою руку.
- Потом. Ты спи, спи…
За окном сигналит машина. Вздрагиваю. Чего-то жду.
Снова протяжный гудок.
Поправляю одеяло ещё раз, встаю, выхожу из комнаты, тихо прикрыв дверь, и замираю в прихожей.
Сигнал машины.
Накидываю на плечи куртку, и выхожу к подъезду.
- Зачем приехал?
Опять мокрая волна застряла в районе носа.
- Прости. Прости мудака. Я просто устал.
- Я тоже. Зачем приехал?
Губы прижимаются к моим рукам. Исследуют каждый палец.
- Я так не могу, Лид. Тебе никого не жалко. Никого! Меня не жалко, себя… Ты только его жалеешь! Почему?
- Ты знаешь. Зачем в сотый раз?
- Чтоб поняла! Чтоб глаза открыла, дура! Ты же его не любишь, ты его жалеешь!
- Мы в ответе за тех, кого приручили.
- За тех, кого вовремя не послали нахуй! Синдром Экзюпери! Зачем тебе это?
- Он без меня не сможет…
- А я смогу, или ты об этом не думаешь? Сколько ещё это может продолжаться? Год? Два? Три?
- Ты считаешь?
- Считаю! Ну, убей меня теперь. Лид, я должен знать, есть ли у меня шанс…
Смотрю на кончики своих тапочек. Выскочила, идиотка, в чём была. А тут лужи…
- Шанс есть всегда. Только ты сам должен решить – нужно ли оно тебе?
Не поднимаю глаза. На тапочки смотрю.
- А что я тут, по-твоему, делаю? Ты мне нужна. Только ты. Понимаешь?
Ещё бы. Ещё бы я не понимала. Сколько раз я это слышала… «Нужна». Я всем нужна. Только для чего?
- Для чего?
- Чтоб дышать нормально. А не с аквалангом. Лид, я не знаю, сколько у меня осталось воздуха…
Романтик. Какие слова, какие слова знаем… Помимо воли на лицо наползает скептическая улыбка. Мокрая волна оттолкнулась от носа, и пошла выше. Резко. Так, что слёзы выступили.
- А если сегодня воздух кончится? Что будешь делать? Умрёшь? Баллон в акваланге поменяешь?
- Не будь ты сукой, а? Ну, зачем ты?
А, в пизду тапки. Всё равно на помойку теперь. Делаю шаг в лужу, и утыкаюсь лицом в мокрое от дождя плечо.
- Прости… Ты же знаешь… Я не могу! Пока не могу! Повод… Повод нужен!… Ну, как я вот так смогу? Два года жизни, понимаешь? Я… Я ж подыхала тогда! Сорок три кило живого весу! Речевой невроз! Овощ слюнявый! И никого рядом, ни-ко-го!
- Тихо-тихо, тсссссссссссссс…Не кричи…
- Он один рядом был! Он меня вытащил, уколы делал, лекарства покупал сам, с ложки кормил!
- А ты для него меньше сделала? Он живёт у тебя, ты его кормишь, обстирываешь, терпишь его истерики… Ты всю жизнь будешь долги раздавать? Что он для тебя сделал за эти два года? Что он тебе на день рождения подарил?
Всхлипываю, и царапаю ногтями его куртку.
- Молчишь? А на Восьмое марта? А на Новый Год? А хоть раз он тебя спросил: что ты сегодня ела?
- Ну, не надо… Я уйду сейчас…
- Куда? К нему?! В спальню пойдёшь, чтобы услышать: «Ты спать? Завтра поработаешь – ложись»? Господи, это когда-нибудь кончится?
Реву. Сопли размазались по его кожаной куртке, а мне не стыдно почему-то. Он рукой мне их вытирает.
- Лид, ты ж должна понимать, что дальше так нельзя. Чего ты ждёшь? Какого повода? Не хватало ещё, чтоб он тебе въебал, Боже упаси… Ты и это простишь в счёт своего «долга»? Вижу, простишь. Дура! Сопливая ты дура! Господи, за что я тебя люблю… Ты сама не живёшь, и мне не даёшь – ты понимаешь? Я подожду, сколько скажешь. Год, три, десять… Только ты сама пойми: ты же у себя время крадёшь. Сколько тебе ещё надо чувствовать себя несчастной? Когда ж ты озвереешь-то, а? Ты ж умеешь это. Ты ж человека с корнем вывернешь, если захочешь… Ты меня, вон, триста раз через жопу вывернула, и тебе меня не жалко!
- Жалко!
- Правда? Тогда почему он там, а я здесь?
- Потому что!
Выкрикнула, и сдулась как шарик. Только усталость накатила, и соплей стало ещё больше. И он сдулся.
Молчим.
Тапочки мокрые насквозь. Ногам холодно.
- Ножки промокли? – Сильные руки отрывают меня от земли. Обнимаю его за шею, и шепчу ему в ухо:
- Подожди ещё чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Я не могу так сразу, так резко… Я постепенно, хорошо? Я ему скажу, что завтра буду всю ночь работать с документами, и чтобы он не приезжал. А потом скажу, что… В общем, придумаю что-нибудь… Ты только не дави, ладно? Мне время нужно. Ещё немножко. Прости…
- Лид, я тебя люблю.
- Я тебя тоже. Очень. Только не дави… Пожалуйста. Дай мне месяц.
Его руки дрожат. Я это всем телом чувствую. Ясен хуй – почти шестьдесят килограмм, а он не Турчинский. Дёргаю ногой, давая ему сигнал к возвращению меня на землю. Осторожно приземляюсь. Целую его в шею. Сильно. Захватывая кожу зубами. Затем отталкиваю, и ухожу не оборачиваясь.
Дома темно. Скидываю мокрые грязные тапочки, и запихиваю их под вешалку. Завтра выкину. Шлёпая мокрыми ногами по полу, иду в спальню. Присаживаюсь на край кровати, и поднимаю с пола сползшее одеяло.
- Ты спать? – Слышу в темноте.
- Нет ещё. Мне поработать надо.
- Хватит работать. Спать ложись.
Почему-то улыбаюсь.
- Синдром Экзюпери…
- Что? – Горячая рука схватила меня за запястье, и потянула на кровать.
- Ничего. Спи давай. Я скоро лягу.
Тихо выхожу из комнаты, иду в ванну, прикрываю дверь, и достаю телефон.
- Алло?
- Это я. Расскажи мне сказку…
- Какую?
- Любую. Только чтобы хорошо заканчивалась, и все там были счастливы…
- Он спит?
- Да.
- Тогда слушай…

© Мама Стифлера

Искренние рассказы

Душевно...

Её зовут Лариса.
Познакомились мы с ней неординарно.
Да с кем я знакомился банально? Со всеми как-то необычно получалось.
С первой вон по радио получилось. Знаете, наподобие, бегущей строки по телевизору, только в радиоформате. “Зеленоглазый ангелок желает познакомиться” и телефон.
Со второй, как нынче модно, по интернету. Неординарность в том, что кроме вечера, вместе мы провели еще и ночь. Утром наступили сутки, как мы узнали о существовании друг друга. С обеими я встречался довольно долго, считал их “своими девушками”и признавался им в любви.
А с Лорой вообще почти что кино получилось. Шел по набережке вечером, нашел телефон. Недорогой такой.
Я вообще люблю один гулять. Если с кем-то, надо разговор поддерживать, зачем-то постоянно “орать”... А я люблю один. Я, мои мысли и бутылка пива вечером в теплую погоду. И набережная.
Сначала думал-не надо поднимать. Мало ли какая подстава случиться может. Милиции ведь все равно, кто его нашел. Если телефон в розыске и он у тебя, значит ты его и украл. А потом думаю, да хер с ним, не рискует только тот, кто спит.
Полистал записную книжку, 23 записи. Немного и немало. Судя по заставке, телефон явно женский, причем 100 процентов женщина молодая. Почитал смски. Знаю, что неприлично, ну а любопытство ж горы двигает. Да, это молодая девушка, зовут Ларисой. Ни одной любовной или какой-нибудь интимной. Значит или одинока, или боится спалиться. 47 входящих, 99 отправленных. Практически все на 3 номера. Мама, Надя и д-р.Д-Р скорее всего “директор”, значит работает.Посмотрел фотки. Их мало.Сразу понял как она выглядит. На половине фотографий сама себя фотографировала. Вот это видимо Надя. Скорее подруга, чем сестра. Да, она точно работает. Вот видимо кто-то из коллектива. Парни, девушки. А это видимо мама. Папы нет.
Вытащил симку и аккумулятор, сим-карта мне еще пригодится, а телефон с крышкой в карман.
Дома еще раз включил аппарат. А она ничего так. Не то чтобы модель, но симпатичная. По крайней мере лицом. Ладно, сейчас в душ и спать, на работу завтра.
Я работаю в фирме, которая возит машины с Японии и Америки. Разговариваю с клиентами, договора, покупки, продажи, встречи и отгрузки. Неплохо получается и деньги водятся. Все-таки если денежная работа в радость-это большое счастье.
Надо сказать, что в фирме я недавно, и с напарниками контакты чисто рабочие. Здесь не принято ничего обсуждать. Здесь все делают дело, а все обсуждения-после восьми.
Да и по жизни не особо у меня широкий круг общения-мама, бабушка, да иногда знакомая матери, заходит чай попить. Не сказать, чтобы я уж такой необщительный злюка. Просто для меня все люди плохие, пока не докажут обратное.
И надо сказать, почему то я хочу, чтобы Лариса доказала.
Хотя я ее даже не видел.
Снова включаю телефон. Уже с сим-картой.
ЗВОНОК.
Номер без имени, просто номер. Не беру трубку. Жду одну сигарету. Номер не перезванивает.
Ищу в списке Надю. Если не получится, телефон отправится обратно. На набережную.
-Надежда, утро доброе! Меня зовут Игорь, у тебя есть такая Лариса, в знакомых?
-э...э доброе, а кто это?
-я ее телефон нашел, подскажешь где мне ее найти?
-где нашел?
-неважно, Моторола такая старенькая, так как мне его отдать?
-ну вообще-то она в “Кнайпе” работает. Официанткой. Но я не знаю, как сегодня.
-пасиба Надя тебе большое, ладно, давай, удачи тебе.
“Кнайпа”-это ресторан. Он работает с двенадцати до последнего. Значит сегодня прогулка будет с концом.


9 вечера, в зале народу человек десять. В основном молодые парни пьют пиво и неспешно разговаривают о жизни своей нелегкой. Мне повезло, она сегодня работает. Но подошла ко мне другая. Заказал асахи. Вот она вроде освободилась, пора.
-Вечер добрый, Лариса!
-Добрый, чем я могу вам помочь?
-это я хочу вам помочь, вам наверно неудобно без телефона?
-?! откуда вы знаете?
Протягиваю аппарат.
-я его вчера нашел, хорошо, что работаете сегодня!
Она действительно симпатичная. Умные серые глаза, правильные пропорции, стройная и нежеманная. Как будто из прошлого. В осанке нет этой мажорной манерности современных самок. Под формой видно джинсы и недорогие сапожки. Да, она сама зарабатывает на жизнь.
-меня зовут Игорь, вы работаете завтра?
-это попытка узнать коммерческую тайну?
Улыбается. Уголки глаз смеются.
-я после работы гулять по городу люблю, вы составите мне компанию?
-а с чего вы решили что мне не с кем гулять?
-я просто предложил.
-позвоните мне вечером, я подумаю над вашим предложением.
Берет меню и уходит к только что зашедшему клиенту. Уже у стола оборачивается. Уголки глаз смеются.
Никогда пиво не пилось так легко.
Решил допоздна не сидеть и ушел, чтоб успеть на маршрутку.
Я позвонил с началом нового дня.
-Да?
-Лариса, это я. Не спишь еще?
-Неет. В трубке легкий смех. А ты, Игорь, откуда узнал где я работаю?
-мне твоя подруга сказала.
-а, лютик... Что еще сказала?
-да я больше ничего и не спрашивал... Так ты завтра не работаешь?
-нет, днем занята малость буду, к вечеру надеюсь освобожусь.
-как ты относишься к Маяковскому? Слышу по голосу, что она улыбается.
-честно, помню только стих про паспорт, а что?
Теперь моя очередь улыбаться.
-тогда в девять часов я жду около кинотеатра.
-в кино меня хочешь пригласить?
-просто по-моему это самое романтичное место в городе.
-хорошо, я приду! До встречи?
-до завтра, Лариса!
Разговор приятный обоим. Завтра пятница, пятнадцатое мая. Хотелось бы запомнить.




Я ж не могу чтоб все стандартно было. Поэтому я сегодня немного опоздаю. Всего на пять минут. Вон она, на лавочке, у кафе. Смотрит на часы, достает телефон, пора.
-Лора, привет, я виноват, я опоздал, я заслуживаю наказания, но я надеюсь, что вот эти цветы смогут немного смягчить мою участь и хотя бы спасут меня от высшей меры.
Если бы мы всегда извинялись так искренне.



***

-Игореша, доброе утро!
Такую фразу я мог слышать только от мамы.
-доброе, Ларчик!

Все-таки секс на первом свидании это адреналин. Молодые девочки конечно начнут спорить, что это проституция. Если так, тогда вся семейная жизнь проституция. Муж зарабатывает, жена ему дает. Снова молодежь закричит, “а как же любовь”? Какая любовь, если последний раз он дарил ей цветы на прошлый день рождения, а она в их последнюю ночь думала, что надо бы евро на доллары поменять завтра.
А сейчас ты сидишь напротив нее, пьешь кофе, смотришь ей в глаза и думаешь: чем же ты так меня зацепила, что я не хочу прямо сейчас встать и уйти. А еще ты думаешь, что презерватив, конечно, изобретение дьявола, но как же ты рад, что вчера вечером аптека была открыта.Внутренний голос повторяет вбитое в самый корень сознания выражение мамы : приличная девушка на первом свидании не целуется. А эгоистичный разум шепчет, что ты хотя бы не зря тратил вчера деньги. Выработанная годами логика подсказывает, что раз все так быстро началось, также быстро и закончится. А жизненный опыт повергает её, ведь надо жить легко. Все переживания твоей жизни были для тебя пустой тратой нервов, и конечно молодой организм требует периодической встряски, но все важные решения ты ведь принимал разумом.
-у тебя глаза очень красивые, они хитрые и добрые одновременно. А ты всегда по утрам такой задумчивый?
-я сейчас принимаю решение.
Её взгляд из заинтересованного превратился в удивленный.
-класть сахар или нет.



-слушай, а помнишь, тогда, на нашем первом свидании, скажи, что ты чувствовал?
Молчу, смотрю на нее.
-когда именно?
-ну, когда цветы дарил, потом, за бильярдом, когда танцевали? Не говори только что не помнишь!
-чувствовал, что мне с тобой в кайф, надеялся, что и я тебе не противен.
-и все?
Бровь удивленно подкинулась.
-Ты что-то конкретное хочешь услышать?
-Да нет, просто у меня такое киношное ощущение было, что мы с тобой минимум как год знакомы, и почему-то ты мне тогда рассказывал, что я давно и сама знала...
Сегодня наш маленький юбилей. Сегодня пятнадцатое ноября, полгода как мы знакомы. На столе “Дон периньон”, ваза с апельсинами и графин с семью желтыми розами. Её любимые.
-А ко мне это пришло немножко попозже. Но я понимаю о чем ты.
-Когда?
-Помню, что не сразу.
Понимаю, что я, наверно, мог бы сейчас соврать, сделать умильные глаза и сказать “дорогая, я влюбился в тебя, как только увидел”! Но это было бы неправдой. А она второй человек, которому я не вру. Вообще. После матери.
-А ты меня любишь?
Блин, дело к ссоре идет. А ссориться нам сегодня никак нельзя.
-Да. У тебя есть повод сомневаться?
-Почему ты мне это никогда не говорил?
-Не знаю. Мне один серьезный человек сказал, что о важных вещах лучше молчать. Иначе они перестанут быть важными, и станут просто словами.
-А я вот не стесняюсь тебе признаваться!
Уже лучше.
-Если б мы были одинаковые... Это наверное было бы очень скучно?
-Как я тя все-таки люблю, Афанасьев!

Она хорошая девушка. Легко общается, слышит смысл слов и понимает, что стоит за ними. Однажды спросила меня, чего бы я не смог ей простить? В тот момент я решил сыграть, промолчал, спросила-даже если бы изменила, не бросил бы? “Любимых не бросают”-ответил я. Но я слукавил, измену я действительно прощу. А кто вообще сказал, что люди должны хранить друг другу верность до крушения их любовной лодки? Получается верность-это плата за возможность пользоваться физическими и духовными ресурсами партнера? Люди-не животные, и общественное табу на соитие с каждой особью не своего пола никто не отменял. Но физическая близость с кем-то, кроме тебя, еще не повод для разрыва отношений, ведь на их постройку были затрачены немаленькие силы.
Не смогу ей простить ложь. Лучше недоговорить, не сказать что-то, чем солгать. Ложь-это трещина в цементе. Маленькая трещина непременно вырастет в большую. Время и жизненные трудности превратят её в разлом. И тогда, крепость, с таким трудом выстроенная вами обоими, рухнет.
Не лгите любимым.


***

© topor49

Опыты дефикации или Здравствуй, попа (извините!) Новый Год!

Слог бесподобный:):):)

Это был какой-то Новый год времён начала приручения дикого капиталистического будущего нашей страны.

Собрался Санин славный коллектив накануне, числа двадцать шестого тире тридцатого, провести корпоративную вечеринку, как нынче говорят! А тогда - просто собрались в ресторане выпить в честь наступающего, закусить, поплясать-повеселиться и так далее, как у кого пойдёт.
Настроение приподнято-новогоднее: ёлки, фонарики, снежинки, шампанское, на работу настрой положительный – все на неё уже положили, начальство за это напротив расщедрилось – ресторан оплатило вместе со всей выпивкой-закуской.
Скоро Новый год! Лепота!

Саню жена сначала отпускать не хотела: «Опять нажрёшься!» - каркает, Нострадамус в юбке!
Но на логичный аргумент «халява!», что возразить не нашлась. А потом у самой в этот же день аналогичный вечер со своим коллективом, так что как-то несправедливо получилось бы, хоть эмансипация и прочая хренотень бродит в неокрепших женских мозгах, но однозначно перегиб вышел бы!
Короче, скребя сердцем, отпустила. А то бы удержала, ха!

Но надо честно сказать, что выпивка, как таковая, даже и халявная, мало занимала в эти дни Санины мысли.
Потому как были у него сладкие виды на одну мамзель новенькую из бухгалтерии - Танюшку. Саня на неё уже неделю слюни пускал, комплименты отвешивал килограммами, и она уже глазками играла в салочки с ним. Дело оставалось за малым – рандеву с ней организовать. А вечеринка – отличный момент! Потому что - вполне законный загул, тем паче у жены свой праздник. Ну, жена, конечно, в двенадцать уже домой припрётся, но Сане это не указ – можно же раз в год в Новый год до утра погулять без скандала.
По причине грандиозных планов на адюльтер водку Саня от себя подальше отставил и на вино налёг, на красненькое - себе и девушке всё подливает. Ну, чтоб её в состояние приятной весёлости привести и готовности к …соитию во все губы.
Сам, говоря поэтическим языком, только что слюни сладострастные в оливье не пускает, «от страсти весь изнемогает».
С другом заранее договорился насчёт жилплощади с диваном.
Пьют, закусывают, танцуют, воркуют, как голубки.

Вечер в разгаре.
Жарко.
Танюшка раскраснелась, накидочку полупрозрачную цвета мокрого асфальта в танце с плеч сняла, а там - декольте! Нет – ДЕКОЛЬТЕ!!! Вот куда весь вечер Саня безуспешно пялил свою близорукость! Он и так уже от танцев взволнован был слегка, а тут протрезвел окончательно до последней каверны!
Так прямо сейчас же берет в нетерпении друга Борю за пейсы и говорит: «Давай, Боб, срочно Ленку свою цепляй, я – Таньку и к тебе на хату! А то у меня уже либидо в кармане не помещается! Что значит рано?! Пора!»
Короче, Борька – ещё друг называется – решил самолично, наплевав на нечеловеческие страдания лучшего друга, продлить ресторанный разгул еще на часок. Ему, видите ли, купчине крыжопольскому, гулять охота! А вот потом – таки да, на хазу!
Ладно, танцует Саня с Танюшкой от нечего делать, каждой фигурой ей свою любовь даёт прочувствовать, и она к нему льнёт, как телок к корове, ну, вернее, как тёлка к быку.
А Сане отрываться от неё уже просто малость неловко. Но приходится – музыка тоже перерывы делает – приходится ковылять к столу полу-боком, стыдливо прикрывая свои половые чувства пластмассовой маской Вини-Пуха и самоёй Танюшкой.
В музыкальных паузах сидят, вино попивают, в глаза друг другу заглядывают: «Когда же ЭТО свершится?» Ну, то есть Саня все точки над «Ё» уже проставил - прямо спросил «когда?», а Танюшка прямо ответила «сегодня!» Скорее бы!

И вдруг замечает Саня - что-то она, лапушка его декольтированная, какая-то совсем кокетливая стала от безумного вожделения: один глазик её всё на носик смотрит, а другой – вообще смотреть никуда не хочет, игриво закатывается в мозг.
«Не понял…»
А чего не понять-то – напилась Танечка, как три биндюжника! Вот тебе и состояние игривой весёлости и тэдэ!
Это и начальница планово-экономическая, Ольга Григорьевна, заметила, ссстарая мымра: «Ой, - говорит, - девочки, Татьяна-то у нас уже никакущая! Валентина, ты у нас с ней в одном доме живёшь. Вызывай такси – вези бедолагу домой. И давайте-ка собираться, а то наше время уже заканчивается. Вон второй час уже!»
И правда, второй час уже!
Ну, и что прикажете делать. Некоторые дуры свалил уже стыдливо заранее, другие дуры с мужьями припёрлись, кто уже парочками тилитестит - вон Борька Ленке в ягодицу пятернёй вцепился, как клещ энцефалитный в юнната, друг-падла!
А у Сани - облом!
Конечно, Ольга Григорьевна в одиночестве – но Саня же трезвый, как нильский крокодил!!! Вот будь он пьян в хлам, тогда… тогда бы подумал, наверное… подумал бы … да и ещё бы больше нажрался! Любой, кто видел этот шарообразный сгусток энергии, тоже сильно задумался бы о границах своей толерантности! Поговаривают, что её муж – бывший партаппаратчик - от неё к Новадворской сбежал на заре перестройки.
А ресторан-то с гулькин хвост - аккурат только на их корпоративную компанию, ну, то есть посторонних компаний нет, и девушек посторонних, соответственно, тоже нет!
Короче, бабы в полном дефиците – ни по талонам, ни из-под полы, ни по блату, НИКАК! Осталась там пара уценённых Снегурочек в свободной продаже, но даже в костюме Снегурочки они больше за Деда Мороза канали – по возрасту или по виду или по обоим показателям сразу! Короче, ахтунг!
К тому же Саня практически тверёзый в сосиску!
Вот это облом!

Ну, туда-сюда, базар-вокзал, казански мыло, собрались все ни шатко ни валко, выперлись на улицу. А там уже таксомоторы заказанные поджидают, кровопийцы цвета хаки с шашками наголо!
Все по домам, как тараканы разбежались.
Расстроился Саня едва ли не до слёз!

Это вам – один раз, здравствуй, папа, Новый год!

Настолько Сане грустно и тоскливо стало, что садиться в такси он не стал, а закурил да и пошлёпал в горестных мыслях домой пешком.
Идёт, курит, грустит. Одинокий и трезвый, как дурак.
И вдруг соображает, что если таким трезвым домой придёт – а жена ещё спать-то не ляжет – скандал на Новый год и все новогодние праздники обеспечен! Это же женская логика: пошел пить, пришёл трезвый, значит что?! – правильно! - кобелировал всю ночь, мужской собак женского рода с бардовым кренделем! Предъяви крендель и получи скандал!
Для ликвидации дефицита нетрезвости, делает Саня небольшой крючочек к вокзалу, покупает полтораху какого-то джину-тонику – там ещё на крыжечке пилигрим печальный с косой нарисован, типа вырубает на раз, как смерть.
Стоит, на часы вокзальные поглядывает, потихонечку адский напиток прихлёбывает, алиби крепнет с каждым глотком – убойная вещь!
Выпил всё досуха, чууувстввствстуеет сейчас унесёт! Хватает такси: «Эй, ямщик, гони-ка к яру! Да, лошадиные силы не жалей! Улица такого-то революционера!» И всё!

И ехать-то до дома уже оставалось всего – ничего, очнулся Саня на миг за миг до извержения Везувия и чувствует, что вот прямо сейчас произойдёт катаклизма и интерьер машины и репутация будут неисправимо испорчены переработанными отходами жизнедеятельности организма от пола до потолка – потому как брюхо Санино просто колобродит вокруг пупа и ревёт, как андронный калайдер!
«Стой, шофер! Стой, говорю!»
«Ну, так ещё не доехали чутка…»
«Стой, тебе по-хорошему говорят! А то хуже будет!» - сунул деньги, чтобы водила догонять не кинулся, выскочил и стоит, дико озираясь.

А вылез Санёк, надо сказать, очень удачно – напротив Дома быта. Там сугробы по краю газона уложены кремлёвской стеной, ёлки стоят и … правильно, - тишина.
Тишина. Прохожих, естественно, в три часа ночи нет, но машины редкие ездят, а не желал он, тонкая душа, чтобы его кто из знакомых попалил в позе роденовского мыслителя прямо на тротуаре главной улицы родного микрорайона. Благо, желудок на секунду опешил от свежего воздуха, ослабил своё психическое давление на мозг.
Поэтому Саня через сугроб перебрался, пошарился со спущенными штанами по чищенному газону, как собака в аналогичной ситуации, да приковылял гусиным шагом под ёлку.
Красота! Снежок блестит! Ёлка шелестит! Новым годом воняет! Звёзды! Звёзды, как иллюминация Вселенной! От умиротворённости и благости картины кишка ахнула восхищенно и вывалила разом неимоверных размеров жидкую кучу почти переваренных деликатесов.
Кайф!
Вином запахло.
«Сейчас ещё для верности пару контрольных окатышей выдавлю и побреду домой!»
Сидит Саня, размышляет, с чего это его так проняло? Съел в ресторане несвежий плевок официанта? Или это газированный самогон смертельно сдетонировал в организме?
Тогда-то никто ещё не мог догадываться, что всё это происки коварных грузинов с их палёным недокинзмараули! Хвала правительству, что прекратило эти безобразия!

И вдруг какой-то диссонанс вмешивается в умиротворённую симфонию Саниных философских размышлений, какое-то непонятное беспокойство поднимается взбаламученным раками илом со дна отдыхающей души…
С небес доносятся какие-то невнятные приглушённые звуки…
Саня недоумённо поднимает глаза к звёздам…
Всё отчётливей, яснее, громче: «Ёлочка, зажгись!»
На порог Дома Сбыта высыпает толпа ряженых и дико орёт «Ёлочка, зажгись!», в ответ на их дурацкие просьбы ёлка за спиной раскоряченного философа загорается разноцветными лампами, с фасада прямо в обалдевшую Санину рожу впиваются два прожектора. И для полного счастья с четырёх углов газона с шипением и воем уходят в полнозвёздные небеса четыре адских ракеты.
(…короткая пауза с наездом камеры на глаза главного героя…)
Слышен чей-то предынфарктный стон «Ой, батюшки!». И следом – начальственное басовитое четырёхэтажное ругательство с полным перечислением всех поз Кама-Сутры.

Думаю, что даже Чак Норрис в такой ситуации пал бы духом и задом в дерьмо.
Но только не Саня! Вы думаете, даром что ли серебряные медали по боксу раздают!? Сбив с себя секундное оцепенение, приподняв выше колен брюки, в два гигантских скачка взвился Саня на гребень сугроба, съехал голым задом по обратному его склону, удовлетворённый гигиеническим результатом перехода через Альпы, натянул штаны и кинулся в предновогоднюю ночь.
И словно салютуя храброму беглецу замка Иф, в небе рассыпаются четырьмя огненными пузырями китайские огни, затмевая звёзды.

Вот тебе и – здравствуй, musculus gluteus, Новый год!
Вот тебе новогоднее представление!
И нефиг тут нафиг нитки наматывать!

© ххх

Зажигалка

Колёсико провернулось в первый раз, в результате только искры. На второй, огонек вспыхнул, вздрогнул... и погас. Прикурил только с третьего раза. Бросил зажигалку на стол. В затянувшейся паузе это был единственный выход. Неуютно чувствовал себя под её пристальным взглядом. А так, и дымовая завеса, какая никакая, и опустила глаза наконец-то.

Одним пальчиком пододвинула зажигалку к себе:
- Это та самая?
- Кто? - нарочито недоуменно уточнил я, хотя прекрасно понимал о чем речь.
- Майк, меня бесит твоя манера отвечать вопросом на вопрос, и ты это знаешь, - девушка напротив подумала немного и добавила, - скот...
- Я, правда, не понял.
- Все ты понял. Для излишне одаренных - подсказка. Я про зажигалку.
- А-а-а, - протянул я, - вот ты о чем оказывается. Да, солнце, это та самая. Твоя.

В её руках зажигалка сработала с первого раза. И огонек отразился в её зрачках. Так же как тогда, почти полтора месяца назад. Когда встретился с ней впервые. Так же сидели за этим же столиком в кафе, так же безуспешно пытался прикурить. Потом, плюнув, спрятал старую зажигалку в карман, в баре купил новую. Вот эту самую, что сейчас у неё в руках.

Сейчас дословно не помню первый тост, но что-то романтично плел и про огонь, и про зарождающиеся новые отношения. А она, в ответ, хлопала ресницами и мило улыбалась. Напрягало немного то, что в кармане вибрировал телефон. И вибрировал он об старую зажигалку. Пришлось отключить. Кстати, как её звали? Кажется Оля... Или не Оля?

Потом были встречи. Горячие и страстные. В течение пяти недель. А потом все постепенно стало угасать. А сегодня утром, за кофе, прикуривая, обратил внимание, как дрожит огонь. Какая-то глупая закономерность.

- Так в чем дело, Миш? - девушка опять задала вопрос, - Я тебя не устраиваю?
- Понимаешь, ты хорошая, ты добрая.
- Я знаю.
- Дело видимо во мне. И в зажигалке...
- Пиздец, она-то тут каким боком? - она опять чиркнула, огонек предательски вспыхнул.
- Трудно объяснить.
- Подожди, я кажется поняла, то есть, ты хочешь сказать, что пока в этой херне есть газ...
- Где-то так.

- Глупость какая! Получается, что тебя в принципе хватает на месяц? - она замолчала.
- Если не проебу где нибудь, - тихо сказал я.
- Одноразовая зажигалка, одноразовая любовь...
- Одноразовая это когда спички.
- Умник...
- Ога.

Улыбнулась:
- Я кажется знаю, что надо делать. Девушка, можно вас на минуточку? - подозвала она официантку, - у вас есть нормальные дорогие зажигалки? Которые можно заправлять.
- К сожалению...
- Хорошо, несите какие есть.
- Одну минуту, - официантка удалилась.
- А эта, - огонь опять послушно отозвался в ее пальцах, - эта - останется у меня.
- Думаешь, так будет лучше? - я усмехнулся.
- Я умею беречь и хранить, - сказала серьезно.

Подошедшая официантка виновато произнесла:
- Остались всего две, вам какая больше нравится?
- Да давайте обе!

Девушка достала из сумочки телефон:
- Извини, Миш, мне надо бежать, срочное дело. Позвонишь вечером?
- Позвоню.
- Жду, - поспешно чмокнула в щеку, обернулась уже у двери, - Обязательно позвони, или нет, я лучше сама, как освобожусь - сразу наберу...

Сижу кручу в руках обе зажигалки. Одна белая, другая красная. Размышляю. Может права она? И может пора остановиться? И так дома в вазе кладбище одноразовых воспламенителей. На некоторых даже нацарапано имя. Удобно. Не перепутаешь никогда. Решено. Меняюсь. Здравствуй, другой Майк!

***

Прошел час.
- Молодой человек! - что за голос, сказка какая-то.
- Он слишком занят своими мыслями, видимо, - и второй не хуже.
- Да-да? - откровенно разглядываю двух очаровашек, подсевших ко мне за стол.
- Огоньком не угостите? - спрашивает первая, милая блондинка с огромными серыми глазами.
- С удовольствием, - галантно подношу огонь к сигарете, - меня Майк зовут, а вас?
- Ирина, - говорит блондинка.
- А меня - Света, - говорит вторая, рыженькая, прикуривая от другой зажигалки.

Ну что ж, значит не в этот раз. Извини, другой Майк. Может потом, но явно не сегодня. Так и запишем, белая - Ира, красная - Света. Да, и телефон уже заёб вибрировать. Отключить надо было сразу.

©MGmike

Про Знакомства

Знакомства... Встречи... Секс... А что потом?
Потом... Вы возвращаетесь в свой дом...
Невинное лицо... Пакет с едой.
И мило шепчете "единственной" - Я ТВОЙ!
Она же Вам и ужин, и постель,
И нежное "ждала я целый день",
И тапочки с газетой, и футбол,
И всяко-разно мечет Вам на стол...
Щебечет что-то...
Вдруг, звонок простой, Вам СМС пришел.
И Вы, босой, Идете на балкон и там в тиши
Читаете о том, как хороши Сегодня были Вы - прям обалдеть!,
-Как было СУПЕР! Столько "раз" успеть
За малое количество минут....
За время то, пока Вас дома ждут!
И все бы хорошо... Но.... Ё-ма-Ё!!!
В руках то телефон.... не ВАШ!!...........................ЕЁ

ВИКТОР ПЕЛЕВИН. НИКА.

Теперь, когда ее легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре, и на моих коленях лежит тяжелый, как силикатный кирпич, том Бунина, я иногда отрываю взгляд от страницы и смотрю на стену, где висит ее случайно сохранившийся снимок.
Она была намного моложе меня; судьба свела нас случайно, и я не считал, что ее привязанность ко мне вызвана моими достоинствами; скорее, я был для нее, если воспользоваться термином из физиологии, просто раздражителем, вызывавшим рефлексы и реакции, которые остались бы неизменными, будь на моем месте физик-фундаменталист в академической ермолке, продажный депутат или любой другой, готовый оценить ее смуглую южную прелесть и смягчить ей тяжесть существования вдали от древней родины, в голодной северной стране, где она по недоразумению родилась.
Когда она прятала голову у меня на груди, я медленно проводил пальцами по ее шее и представлял себе другую ладонь на том же нежном изгибе - тонкопалую и бледную, с маленьким черепом на кольце, или непристойно-волосатую, в синих якорях и датах, так же медленно сползающую вниз - и чувствовал, что эта перемена совсем не затронула бы ее души.
Я никогда не называл ее полным именем - слово "Вероника" для меня было ботаническим термином и вызывало в памяти удушливо пахнущие белые цветы с оставшейся далеко в детстве южной клумбы. Я обходился последним слогом, что было ей безразлично; чутья к музыке речи у нее не было совсем, а о своей тезке-богине, безголовой и крылатой, она даже не знала.
Мои друзья невзлюбили ее сразу. Возможно, они догадывались, что великодушие, с которым они - пусть даже на несколько минут - принимали ее в свой круг, оставалось просто незамеченным. Но требовать от Ники иного было бы так же глупо, как ожидать от идущего по асфальту пешехода чувства признательности к когда-то проложившим дорогу рабочим; для нее окружающие были чем-то вроде говорящих шкафов, которые по непостижимым причинампоявлялись рядом с ней и по таким же непостижимым причинам исчезали. Ника не интересовалась чужими чувствами, но инстинктивно угадывала отношение к себе - и, когда ко мне приходили, она чаще всего вставала и шла на кухню. Внешне мои знакомые не были с ней грубы, но не скрывали пренебрежения, когда ее не было рядом; никто из них, разумеется, не считал ее ровней.
- Что ж твоя Ника, на меня и глядеть не хочет? - спрашивал меня один из них с усмешечкой. Ему не приходило в голову, что именно так оно и есть; со странной наивностью он полагал, что в глубине никиной души ему отведена целая галерея.
- Ты совершенно не умеешь их дрессировать, - говорил другой в приступе пьяной задушевности, - у меня она шелковой была бы через неделю.
Я знал, что он отлично разбирается в предмете, потому что жена дрессирует его уже четвертый год, но меньше всего в жизни мне хотелось стать чьим-то воспитателем.
Не то, чтобы Ника была равнодушна к удобствам - она с патологическим постоянством оказывалась в том самом кресле, куда мне хотелось сесть, - но предметы существовали для нее только пока она ими пользовалась, а потом
исчезали. Наверное, поэтому у нее не было практически ничего своего; я иногда думал, что именно такой тип и пытались вывести коммунисты древности, не имея понятия, как будет выглядеть результат их усилий. С чужими чувствами она не считалась, но не из-за скверного склада характера, а оттого, что часто не догадывалась о существовании этих чувств. Когда она случайно разбила старинную сахарницу кузнецовского фарфора, стоявшую на шкафу, и я через час после этого неожиданно для себя дал ей пощечину, Ника просто не поняла, за что ее ударили - она выскочила вон, и, когда я пришел извиняться, молча отвернулась к стене. Для Ники сахарница была просто усеченным конусом из блестящего материала, набитым бумажками; для меня - чем-то вроде копилки, где хранились собранные за всю жизнь доказательства реальности бытия: страничка из давно не существующей записной книжки с телефоном, по которому я так и не позвонил; билет в "Иллюзион" с неоторванным контролем; маленькая фотография и несколько незаполненных аптечных рецептов. Мне было стыдно перед Никой, а извиняться было глупо; я не знал, что делать, и оттого говорил витиевато и путано:
- Ника, не сердись. Хлам имеет над человеком странную власть. Выкинуть какие-нибудь треснувшие очки означает признать, что целый мир, увиденный сквозь них, навсегда остался за спиной, или, наоборот и то же самое, оказался впереди, в царстве надвигающегося небытия... Ника, если б ты меня понимала... Обломки прошлого становятся подобием якорей, привязывающих душу к уже не существующему, из чего видно, что нет и того, что обычно понимают под душой, потому что...
Я из под ладони глянул на нее и увидел, как она зевает. Бог знает, о чем она думала, но мои слова не проникали в ее маленькую красивую голову - с таким же успехом я мог бы говорить с диваном, на котором она сидела. В тот вечер я был с Никой особенно нежен, и все же меня не покидало чувство, что мои руки, скользящие по ее телу, немногим отличаются для нее от веток, которые касаются ее боков во время наших совместных прогулок по лесу - тогда мы еще ходили на прогулки вдвоем.
Мы были рядом каждый день, но у меня хватило трезвости понять, что по-настоящему мы не станем близки никогда. Она даже не догадывалась, что в тот самый момент, когда она прижимается ко мне своим по-кошачьи гибким телом, я могу находиться в совсем другом месте, полностью забыв о ее присутствии. В сущности, она была очень пошла, и ее запросы были чисто физиологическими - набить брюхо, выспаться и получить необходимое для хорошего пищеварения количество ласки. Она часами дремала у телевизора, почти не глядя на экран, помногу ела - кстати, предпочитала жирную пищу - и очень любила спать; ни разу я не помню ее с книгой. Но природное изящество и юность придавали всем ее проявлениям какую-то иллюзорную одухотворенность; в ее животном - если вдуматься - бытии был отблеск высшей гармонии, естественное дыхание того, за чем безнадежно гонится искусство, и мне начинало казаться, что по-настоящему красива и осмысленна именно ее простая судьба, а все, на чем я основываю собственную жизнь - просто выдумки, да еще и чужие. Одно время я мечтал узнать, что она обо мне думает, но добиваться от нее ответа было бесполезно, а дневника,который я мог бы украдкой прочесть, она не вела.
И вдруг я заметил, что меня по-настоящему интересует ее мир.
У нее была привычка подолгу просиживать у окна, глядя вниз; однажды я остановился за ее спиной, положил ладонь ей на затылок - она чуть вздрогнула, но не отстранилась - и попытался угадать, на что она смотрит, и чем для нее является то, что она видит. Перед нами был обычный московский двор - песочница с парой ковыряющихся детей, турник, на котором выбивали ковры, каркас чума, сваренный из красных металлических труб, бревенчатая избушка для детей, помойки, вороны и мачта фонаря. Больше всего меня угнетал этот красный каркас - наверно потому, что когда-то в детстве, в серый зимний день, моя душа хрустнула под тяжестью огромного гэдээровского альбома, посвященного давно исчезнувшей культуре охотников за мамонтами. Это была удивительно устойчивая цивилизация, существовавшая, совершенно не изменяясь, несколько тысяч лет где-то в Сибири - люди жили в небольших, обтянутых мамонтовыми шкурами полукруглых домиках, каркас которых точь-в-точь повторял геометрию нынешних красных сооружений на детских площадках, только выполнялся не из железных труб, а из связанных бивней мамонта. В альбоме жизнь охотников - это романтическое слово, кстати, совершенно не подходит к немытым ублюдкам, раз в месяц заманивавшим большое доверчивое животное в яму с колом на дне – была изображена очень подробно, и я с удивлением узнал многие мелкие бытовые детали, пейзажи и лица; тут же я сделал первое в своей жизни логическое умозаключение, что художник, без всякого сомнения, побывал в советском плену. С тех пор эти красные решетчатые полусферы, возвышающиеся почти в каждом дворе, стали казаться мне эхом породившей нас культуры; другим ее эхом были маленькие стада фарфоровых мамонтов, из тьмы тысячелетий бредущие в будущее по миллионам советских буфетов. Есть у нас и другие предки, думал я, вот например трипольцы - не от слова "Триполи", а от "Триполье", - которые четыре, что ли, тысячи лет назад занимались земледелием и скотоводством, а в свободное время вырезали из камня маленьких голых баб с очень толстым задом - этих баб, "Венер", как их сейчас называют, осталось очень много - видно, они были в красном углу каждого дома. Кроме этого про трипольцев известно, что их бревенчатые колхозы имели очень строгую планировку с широкой главной улицей, а дома в поселках были совершенно одинаковы. На детской площадке, которую разглядывали мы с Никой, от этой культуры остался бревенчатый домик, строго ориентированный по сторонам света, где уже час сидела вялая девочка в резиновых сапогах - сама она была не видна, виднелись только покачивающиеся нежно-голубые голенища.
Господи, думал я, обнимая Нику, а сколько я мог бы сказать, к примеру, о песочнице? А о помойке? А о фонаре? Но все это будет моим миром, от которого я порядочно устал, и из которого мне некуда выбраться, потому что умственные построения, как мухи, облепят изображение любого предмета на сетчатке моих глаз. А Ника была совершенно свободна от унизительной необходимости соотносить пламя над мусорным баком с московским пожаром 1737 года, или связывать полуотрыжку-полукарканье сытой универсамовской вороны с древнеримской приметой, упомянутой в "Юлиане Отступнике." Но что же тогда такое ее душа? Мой кратковременный интерес к ее внутренней жизни, в которую я не мог проникнуть, несмотря на то, что сама Ника полностью была в моей власти, объяснялся, видимо, моим стремлением измениться, избавиться от постоянно грохочущих в моей голове мыслей, успевших накатать колею, из которой они уже не выходили. В сущности, со мной уже давно не происходило ничего нового, и я надеялся, находясь рядом с Никой, увидеть какие-то незнакомые способы чувствовать и жить. Когда я сознался себе, что, глядя в окно, она видит попросту то, что там находится, и что ее рассудок совершенно не склонен к путешествиям по прошлому и будущему, а довольствуется настоящим, я уже понимал, что имею дело не с реально существующей Никой, а с набором собственных мыслей; что передо мной, как это всегда было и будет, оказались мои представления, принявшие ее форму, а сама Ника, сидящая в полуметре от меня, недоступна, как вершина Спасской башни. И я снова ощутил на своих плечах невесомый, но невыносимый груз одиночества.
- Видишь ли, Ника, - сказал я, отходя в сторону, - мне совершенно наплевать, зачем ты глядишь во двор и что ты там видишь.
Она посмотрела на меня и опять повернулась к окну - видно, она успела
привыкнуть к моим выходкам. Кроме того - хоть она никогда не призналась бы
в этом - ей было совершенно наплевать на все, что я говорю.
Из одной крайности я бросился в другую. Убедившись, что загадочность ее зеленоватых глаз - явление чисто оптическое, я решил, что знаю про нее все, и моя привязанность разбавилась легким презрением, которого я почти не скрывал, считая, что она его не заметит. Но вскоре я почувствовал, что она тяготится замкнутостью нашей жизни, становится нервной и обидчивой. Была весна, а я почти все время сидел дома, и ей приходилось проводить время рядом, а за окном уже зеленела трава, и сквозь серую пленку похожих на туман облаков, затянувших все небо, мерцало размытое, вдвое больше обычного, солнце.
Я не помню, когда она первый раз пошла гулять без меня, но помню свои чувства по этому поводу - я отпустил ее без особого волнения, отбросив вялую мысль о том, что надо бы пойти вместе. Не то, чтобы я стал тяготиться ее обществом - просто я постепенно начал относиться к ней так же, как она с самого начала относилась ко мне - как к табурету, кактусу на подоконнике или круглому облаку за окном. Обычно, чтобы сохранить у себя иллюзию прежней заботы, я провожал ее до двери на лестничную клетку, бормотал ей вслед что-то неразборчиво-напутственное и шел назад; она никогда не спускалась в лифте, а неслышными быстрыми шагами сбегала по лестнице вниз - я думаю, что в этом не присутствовало ни тени спортивного кокетства; она действительно была так юна и полна сил, что ей легче было три минуты мчаться по ступеням, почти их не касаясь, чем тратить это же время на ожидание жужжащего гробоподобного ящика, залитого тревожным желтым светом, воняющего мочой и славящего группу "Depeche Mode". (Кстати сказать, Ника была на редкость равнодушна и к этой группе, и к року вообще - единственное, что на моей памяти вызвало у нее интерес - это то место на "Animals", где сквозь облака знакомого дыма военной трехтонкой катит к линии фронта далекий синтезатор, и задумчиво лают еще не прикормленные Борисом Гребенщиковым электрические псы.) Меня интересовало, куда она ходит - хоть и не настолько, чтобы я стал за ней шпионить, но в достаточной степени, чтобы заставить меня выходить на балкон с биноклем в руках через несколько минут после ее ухода; перед самим собой я никогда не делал вид, что то, чем я занят, хорошо. Ее простые маршруты шли по иссеченной дорожками аллее, мимо скамеек, ларька с напитками и спирального подъема в стол заказов; потом она поворачивала за угол высокой зеленой шестнадцатиэтажки - туда, где за долгим пыльным пустырем начинался лес. Дальше я терял ее и - Господи! - как же мне было жаль, что я не могу на несколько секунд стать ею и увидеть по-новому все то, что уже стало для меня незаметным. Уже потом я понял, что мне хотелось просто перестать быть собой, то есть перестать быть; тоска по новому - это одна из самых мягких форм, которые приобретает в нашей стране суицидальный комплекс.
Есть такая английская пословица - "у каждого в шкафу спрятан свой скелет". Что-то мешает правильно, в общем, мыслящим англичанам понять окончательную истину. Ужаснее всего то, что этот скелет "свой" не в смысле имущественного права или необходимости его прятать, а в смысле "свой собственный", и шкаф здесь - эвфемизм тела, из которого этот скелет когда-нибудь выпадет по той причине, что шкаф исчезнет. Мне никогда не приходило в голову, что в том шкафу, который я называл Никой, тоже есть скелет; я ни разу не представлял ее возможной смерти. Все в ней было противоположно смыслу этого слова; она была сгущенной жизнью, как бывает сгущенное молоко (однажды, ледяным зимним вечером, она совершенно голой вышла на покрытый снегом балкон, и вдруг на перила опустился голубь – и Ника присела, словно боясь его спугнуть, и замерла; прошла минута; я, любуясь ее смуглой спиной, вдруг с изумлением понял, что она не чувствует холода или просто забыла о нем). Поэтому ее смерть не произвела на меня особого впечатления. Она просто не попала в связанную с чувствами часть сознания и не стала для меня эмоциональным фактом; возможно, это было своеобразной психической реакцией на то, что причиной всему оказался мой поступок. Я не убивал ее, понятно, своей рукой, но это я толкнул невидимую вагонетку судьбы, которая настигла ее через много дней; это я был виновен в том, что началась длинная цепь событий, последним из которых стала ее гибель. Патриот со слюнявой пастью и заросшим шерстью покатым лбом - последнее, что она увидела в жизни - стал конкретным воплощением ее смерти, вот и все. Глупо искать виноватого; каждый приговор сам находит подходящего палача, и каждый из нас - соучастник массы убийств; в мире все переплетено, и причинно-следственные связи невосстановимы. Кто знает, не обрекаем ли мы на голод детей Занзибара, уступая место в метро какой-нибудь злобной старухе? Область нашего предвидения и ответственности слишком узка, и все причины в конечном счете уходят в неизвестность, к сотворению мира.
Был мартовский день, но погода стояла самая что ни на есть ленинская: за окном висел ноябрьский чернобушлатный туман, сквозь который еле просвечивал ржавый зиг хайль подъемного крана; на близкой стройке районной авроркой побухивал агрегат для забивания свай. Когда свая уходила в землю и грохот стихал, в тумане рождались пьяные голоса и мат, причем особо выделялся один высокий вибрирующий тенор. Потом что-то начинало позвякивать - это волокли новую рельсу. И удары раздавались опять. Когда стемнело, стало немного легче; я сел в кресло напротив растянувшейся на диване Ники и стал листать Гайто Газданова. У меня была привычка читать вслух, и то, что она меня не слушала, никогда меня не задевало.
Единственное, что я позволял себе - это чуть выделять некоторые местаинтонацией:
"Ее нельзя было назвать скрытной; но длительное знакомство или тесная душевная близость были необходимы, чтобы узнать, как до сих пор проходила ее жизнь, что она любит, чего она не любит, что ее интересует, что ей кажется ценным в людях, с которыми она сталкивается. Мне не приходилось слышать от нее высказываний, которые бы ее лично характеризовали, хотя я говорил с ней на самые разные темы; она обычно молча слушала. За много недель я узнал о ней чуть больше, чем в первые дни. Вместе с тем у нее не было никаких причин скрывать от меня что бы то ни было, это было просто следствие ее природной сдержанности, которая не могла не казаться мне странной. Когда я ее спрашивал о чем-нибудь, она не хотела отвечать, и я этому неизменно удивлялся..."
Я неизменно удивлялся другому - почти все книги, почти все стихи были посвящены, если разобраться, Нике - как бы ее не звали и какой бы облик она не принимала; чем умнее и тоньше был художник тем неразрешимее и мистичнее становилась ее загадка; лучшие силы лучших душ уходили на штурм этой безмолвной зеленоглазой непостижимости, и все расшибалось о невидимую или просто несуществующую - а значит, действительно непреодолимую - преграду; даже от блестящего Владимира Набокова, успевшего в последний момент заслониться лирическим героем, остались только два печальных глаза да фаллос длиной в фут (последнее я объяснял тем, что свой знаменитый роман он создавал вдали от Родины).
"И медленно пройдя меж пьяными, всегда без спутников, одна, - бормотал я сквозь дрему, раздумывая над тайной этого несущегося сквозь века молчания, в котором отразилось столько непохожих сердец, - был греческий диван мохнатый, да в вольной росписи стена..."
Я заснул над книгой, а проснувшись, увидел, что Ники в комнате нет. Я уже давно замечал, что по ночам она куда-то ненадолго уходит. Я думал, что ей нужен небольшой моцион перед сном, или несколько минут общения с такими же никами, по вечерам собиравшимися в круге света перед подъездом, где всегда играл неизвестно чей магнитофон. Кажется, у нее была подруга по имени Маша - рыжая и шустрая; пару раз я видел их вместе. Никаких возражений против этого у меня не было, и я даже оставлял дверь открытой, чтобы она не будила меня своей возней в темном коридоре и видела, что я в курсе ее ночных прогулок. Единственным чувством, которое я испытывал, была моя обычная зависть по поводу того, что от меня опять ускользают какие-то грани мира - но мне никогда не приходило в голову отправиться вместе с ней; я понимал, до какой степени я буду неуместен в ее компании. Мне вряд ли показалось бы интересным ее общество, но все-таки было чуть-чуть обидно, что у нее есть свой круг, куда мне закрыт доступ. Когда я проснулся с книгой на коленях и увидел, что я в комнате один, мне вдруг захотелось ненадолго спуститься вниз и выкурить сигарету на лавке перед подъездом; я решил, что если и увижу Нику, то никак не покажу нашей связи. Спускаясь в лифте, я даже представил себе, как она увидит меня, вздрогнет, но, заметив мою индифферентность, повернется к Маше - отчего-то я считал, что они будут сидеть на лавке рядом - и продолжит тихий, понятный только им разговор.
Перед домом никого не было, и мне вдруг стало неясно, почему я был уверен, что встречу ее. Прямо у лавки стоял спортивный "мерседес" коричневого цвета - иногда я замечал его на соседних улицах, иногда перед своим подъездом; то, что это одна и та же машина, было ясно по запоминающемуся номеру - какому-то "ХРЯ" или "ХАМ". Со второго этажа доносилась тихая музыка, кусты чуть качались от ветра, и снега вокруг уже совсем не было; скоро лето, подумал я. Но все же было еще холодно. Когда я вернулся в дом, на меня неодобрительно подняла глаза похожая на сухую розу старуха, сидевшая на посту у двери - уже пора было запирать подъезд. Поднимаясь в лифте, я думал о пенсионерах из бывшего актива, несущих в подъезде последнюю живую веточку захиревшей общенародной вахты - по их трагической сосредоточенности было видно, что далеко в будущее они ее не затащат, а передать совсем некому. На лестничной клетке я последний раз затянулся, открыл дверь на лестницу, чтобы бросить окурок в ведро, услышал какие-то странные звуки на площадке пролетом ниже, наклонился над перилами и увидел Нику.
Человек с более изощренной психикой решил бы, возможно, что она выбрала именно это место - в двух шагах от собственной квартиры – чтобы получить удовольствие особого рода, наслаждение от надругательства над семейным очагом. Мне это в голову не пришло - я знал, что для Ники это было бы слишком сложно, но то, что я увидел, вызвало у меня приступинстинктивного отвращения. Два бешено работающих слившихся тела в дрожащем свете неисправной лампы показались мне живой швейной машиной, а взвизгивания, которые трудно было принять за звуки человеческого голоса - скрипом несмазанных шестеренок. Не знаю, сколько я смотрел на все это, секунду или несколько минут. Вдруг я увидел никины глаза, и моя рука сама подняла с помойного ведра ржавую крышку, которая через мгновение с грохотом врезалась в стену и свалилась ей на голову.
Видимо, я их сильно испугал. Они кинулись вниз, и я успел узнать того, кто был с Никой. Он жил где-то в нашем доме, и я несколько раз встречал его на лестнице, когда отключали лифт - у него были невыразительные глаза, длинные бесцветные усы и вид, полный собственного достоинства. Один раз я видел, как он, не теряя этого вида, роется в мусорном ведре; я проходил мимо, он поднял глаза и некоторое время внимательно глядел на меня; когда я спустился на несколько ступеней, и он убедился, что я не составлю ему конкуренции, за моей спиной опять раздалось шуршание картофельных очисток, в которых он что-то искал. Я давно догадывался - Нике нравятся именно такие, как он, животные в полном смысле слова, и ее всегда будет тянуть к ним, на кого бы она сама ни походила в лунном или каком-нибудь там еще свете. Собственно, сама по себе она ни на кого не похожа, подумал я, открывая дверь в квартиру, ведь если я гляжу на нее, и она кажется мне по-своему совершенным произведением искусства, дело здесь не в ней, а во мне, которому это кажется. Вся красота, которую я вижу, заключена в моем сердце, потому что именно там находится камертон, с невыразимой нотой которого я сравниваю все остальное. Я постоянно принимаю самого себя за себя самого, думая, чтоимею дело с чем-то внешним, а мир вокруг - всего лишь система зеркал разной кривизны. Мы странно устроены, размышлял я, мы видим только то, что собираемся увидеть - причем в мельчайших деталях, вплоть до лиц и положений - на месте того, что нам показывают на самом деле, как Гумберт Гумберт, принимающий жирный социал-демократический локоть в окне соседнего дома за колено замершей нимфетки.
Ника не пришла домой ночью, а рано утром, заперев дверь на все замки, я уехал из города на две недели. Когда я вернулся, меня встретила розоволосая старушка с вахты, и, поглядывая на трех других старух, полукругом сидевших возле ее стола на принесенных из квартир стульях, громко сообщила, что несколько раз приходила Ника, но не могла попасть в квартиру, а последние несколько дней ее не было видно. Старухи с любопытством глядели на меня, и я быстро прошел мимо; все-таки какое-то замечание о моем моральном облике догнало меня у лифта. Я чувствовал беспокойство, потому что совершенно не представлял, где ее искать. Но я был уверен, что она вернется; у меня было много дел, и до самого вечера я ни разу не вспомнил о ней, а вечером зазвонил телефон, и старушка с вахты, явно решившая принять участие в моей жизни, сообщила, что ее зовут Татьяна Григорьевна, и что она только что видела Нику внизу.
Асфальт перед домом на глазах темнел - моросил мелкий дождь. У подъезда несколько девочек с ритмичными криками прыгали через резинку, натянутую на уровне их шей - каким-то чудом они ухитрялись перекидывать через нее ноги. Ветер пронес над моей головой рваный пластиковый пакет. Ники нигде не было. Я повернул за угол и пошел в сторону леса, еще не видного за домами. Куда именно я иду, я твердо не знал, но был уверен, что встречу Нику. Когда я дошел до последнего дома перед пустырем, дождь почти кончился; я повернул за угол. Она стояла перед коричневым "мерседесом" с хамским номером, припаркованный с пижонской лихостью - одно колесо было на тротуаре. Передняя дверь была открыта, а за стеклом курил похожий на молодого Сталина человек в красивом полосатом пиджаке.
- Ника! Привет, - сказал я, останавливаясь.
Она поглядела на меня, но словно не узнала. Я наклонился вперед и уперся ладонями в колени. Мне часто говорили, что такие, как она, не прощают обид, но я не принимал этих слов всерьез - наверно, потому, что раньше она прощала мне все обиды. Человек в "мерседесе" брезгливо повернул ко мне лицо и чуть нахмурился.
- Ника, прости меня, а? - стараясь не обращать на него внимания, прошептал я и протянул к ней руки, с тоской чувствуя, до чего я похож на молодого Чернышевского, по нужде заскочившего в петербургский подъезд и с жестом братства поднимающегося с корточек навстречу влетевшей с мороза девушке; меня несколько утешало, что такое сравнение вряд ли придет в голову Нике или уже оскалившему золотые клыки грузину за ветровым стеклом.
Она опустила голову, словно раздумывая, и вдруг по какой-то неопределимой мелочи я понял, что она сейчас шагнет ко мне, шагнет от этого ворованного "мерседеса", водитель которого сверлил во мне дыру своими подобранными под цвет капота глазами, и через несколько минут я на руках пронесу ее мимо старух в своем подъезде; мысленно я уже давал себе слово никуда не отпускать ее одну. Она должна была шагнуть ко мне, это было так же ясно, как то, что накрапывал дождь, но Ника вдруг отшатнулась в сторону, а сзади донесся перепуганный детский крик:
- Стой! Кому говорю, стоять!
Я оглянулся и увидел огромную овчарку, молча несущуюся к нам по газону; ее хозяин, мальчишка в кепке с огромным козырьком, размахивая ошейником, орал:
- Патриот! Назад! К ноге!
Отлично помню эту растянувшуюся секунду - черное тело, несущееся низко над травой, фигурку с поднятой рукой, которая словно собралась огреть кого-то плетью, нескольких остановившихся прохожих, глядящих в нашу сторону; помню и мелькнувшую у меня в этот момент мысль, что даже дети в американских кепках говорят у нас на погранично-лагерном жаргоне. Сзади резко взвизгнули тормоза и закричала какая-то женщина; ища и не находя глазами Нику, я уже знал, что произошло.
Машина - это была "лада" кооперативного пошиба с яркими наклейками на заднем стекле - опять набирала скорость; видимо, водитель испугался, хотя виноват он не был. Когда я подбежал, машина уже скрылась за поворотом; краем глаза я заметил бегущую назад к хозяину собаку. Вокруг непонятно откуда возникло несколько прохожих, с жадным вниманием глядящих на ненатурально яркую кровь на мокром асфальте.
- Вот сволочь, - сказал за моей спиной голос с грузинским акцентом. - Дальше поехал.
- Убивать таких надо, - сообщил другой, женский. - Скупили все, понимаешь... Да, да, что вы на меня так... У, да вы, я вижу, тоже...
Толпа сзади росла; в разговор вступили еще несколько голосов, но я перестал их слышать. Дождь пошел снова, и по лужам поплыли пузыри, подобные нашим мыслям, надеждам и судьбам; летевший со стороны леса ветер доносил первые летние запахи, полные невыразимой свежести и словно обещающие что-то такое, чего еще не было никогда. Я не чувствовал горя и был странно спокоен. Но, глядя на ее бессильно откинутый темный хвост, на ее тело, даже после смерти не потерявшее своей таинственной сиамской красоты, я знал, что как бы не изменилась моя жизнь, каким бы ни было мое завтра, и что бы не пришло на смену тому, что я люблю и ненавижу, я уже никогда не буду стоять у своего окна, держа на руках другую кошку.