Грибы

Есть в природе много всяких зверушек симпатишных, белочка там, бурундуки разные мохнатые, лисички любопытные. Всех и не перечислить. Но все они имеют одно родственное свойство – когда смотришь на животин этих со стороны, то умиляешься как тетка зависшая над коляской. Ути-пути какие мы миленькие, маленькие и красивенькие.

Но как только какое нить зверюго тебя за палец вкусит, ну или в кучу животную ненароком наступишь, то все. Никаких те «ути-пути», и тем более «какой миленький».

Урод горбатый – это минимальная характеристика еще недавно красивой и веселой зверушки.
… Грибной сезон нынче в разгаре. Грибов столько, что впору не косой косить а на комбайне заезжать в лес. Как сойдешь с дороги, загнешься рачком и попер, попер в такой вот еротичной позе грибки резать да в ведерко складывать.

Намедни я с товарищем заперлись в лес, загнулись как два рака, и похромали потихоньку.
Чую, все. Поясница хрустит, в мозгу многокровие начинается. Да и поднадоело как то.
Поднимаю голову, смотрю, метрах в пяти коллега согнулся в кустах и что то там похрустывает. Жрет что то, что ли?

- Эгегей, бlяааать!!! Одтыхать пора!

А вот когда коллега выпрямился, тут я немного обосрался. Лицо у коллеги совсем не человеческое, а очень даже медвединное. Правда сильно оhуевшее от неожиданности. Изо рта веточка с куста голубики свисает а в глазах… Да чорт его знает, чо там в глазах. Я не офтальмолог, и не смотрел в них.

Ситуация самая что ни на есть, заеbись. Я, медведь и ведро с грибами. Вот такой, bлять, треугольник.

А эта еbаная гризли еще так лапой по морде своей глумливой провела, веточку так небрежно смахнула с ибальничка и села как то совсем по человечески на жопу. Типо в театр пришла, сука.

Я хоть и обосрался на ягель от такого зигзага жизненного, но хладнокровия ниhуя не растерял.

Тока чо делать то? В задумчивости сунул палец в ноздрю и видимо невзначай растревожил кусочек мозга отвечающий за различную, наhуй в быту не нужную информацию.

Информация гласила, что съебываться от медведя это выход не правильный и чреват сильно порванным ачком. А правильный и умный, это громкими звуками отпугнуть его. Ну да-ну да… Тота, эта мракобесия на жопу уселась, не иначе в ожидании громких звуков от меня. И тут чота гремучее сомнение меня взяло, потому как первоначально идентифицировав зверюгу я так громыхнул метеоризмом от неожиданности, что если бы теоретики были правы, у медведя сердце бы прямо, на мох через жопу выскочило? bлять, от страха.

Не, а чо делать? Пол ведра грибов, ниhуя не оружие против косолапого, а перочинный ножик, которым я лихо кромсал грибы, пришлось застенчиво спрятать за спину. А то не ровен час это чудище узреет в руках холодное оружие, и еще поймет не правильно. Ну на hуй.

А ведро такое большое и гулкое. Выкинул нахер всю свою добычу под ноги, да как влупил ладонью по днищу. Звук пошел такой, как тыща пьяных шаманов в бубны въебали.

Миша, конечно, малька приhуел от такой симфонии и даже назад попятился .

Чую, действует музыка на зрителей, действует! Закатил, значит глаза до самого затылка, что бы поэффектней было, врезал в там-там какой то мотив негуманный и плясовой. Аж сам в раж вошел. Луплю по ведру, песню пошлую кричу и с удовольствием наблюдаю, как эта манда шерстистая шустренько так, лыжи в сторону противоположную от меня, навострила.

Тут я совсем разошелся! Крик, грохот бубна, даже пританцовывать начал. Думаю, пору еще пять минут для гарантии, ну а потом домой, штаны стирать.

Тут в самое середине куплета чую, чья то лапа поганая мне на плечо так тяжело, бумс…
У меня аж яйцо к ноге примерзло. Ну, сука, думаю, hуй я теперь штаны отстираю! А сам стучу в ведро, как энеджайзер пиzzданутый и остановиться не могу. Заклинило чота. Только песня оборвалась, потому, как что то там внутрях сперло.

- Серег, ты чо тут, мухомора понюхал?

Ёпт, оборачиваюсь, товарищ с ебальником вытянутым в лошадинный профиль смотрит на мою самодеятельность.

…Как сейчас слышу его рассказ – Выхожу на поляну, а там ты. Лупишь в ведро рукой, орешь глупости всякие, типо «Хади медветь, хади, хади. Я не вкусный, не съедобный…», и еще танцуешь забавно так по грибам рассыпанным.

… Короче, господа. Ебал я в плодоножку все эти грибы вместе с лесной фауной! Луче в магазине все купить.

Первая любовница

Незнакомка бежала, размахивая бюстом, пытаясь успеть на автобус. Удивительно: мне казалось, в нашем районе я изучил все достопримечательности. Лицо она позаимствовала у столбов, пестревших афишами с Татьяной Друбич, а кожу содрала с казахской степи, матовой от солнца. Впрочем, все это было на третьем плане. Я, двадцатилетний гормоноид, гордо смотрел ей в глаза, как в окно, но в мозг велась трансляция панорамы тридцатью сантиметрами ниже.

Чудеса полетели, как из рога изобилия, образуя торнадо: обладательница бюста жила в доме напротив нашего, поступила в тот же московский ВУЗ, на ту же специальность, что и моя супруга. Меня стало засасывать в образовавшийся катаклизм: их записали в одну группу, они быстро нашли друг друга, моя стала ходить к ней в гости, потащила и меня. Я шел, как барашек на курбан-байрам. Но попытался проявить чудеса выдержки, проявления и закрепления — остался на лестнице. Белые пальцы, душащие перила, выдавали мое стремление спастись от затягивающей воронки.

«Товарищ муж, зайдите в гости!» — выглянула из квартиры подруга: джинсы и синенькая майка. А под майкой только кожа. И сиськи…. Против ее чугунных гирь мне нечего было противопоставить, кроме стального лома характера.

Эпоха Лени Рифеншталь давно закончилась, все изменилось: окружающее пространство превратилось в кочки, холмы и курганы, воздух наполняли монгольфьеры, рыбы пускали пузыри и хохотали. Мне снилось, что я тискаю гири и поднимаю сиськи. Бачок унитаза смотрел глазами Друбич, я писал в ее распахнутую пасть, душа рукой эрекцию. Дверной звонок хихикал при нажатии кнопки. Змеилась очередь с арбузами в голове. Прохожие несли дыни. Сталь стала плавиться и перетекать в нефрит.

…Сто лет спустя мы ехали в кабине «Газели» с двумя приятелями. Весна, наконец, стала входить в свои права и обязанности и наши головы совершали синхронные движения: проводить взглядом справа, повернуться налево, проводить взглядом там, повернуться направо; повторить цикл. Скрипач-десантник закурил и мечтательно сказал: «Если бы я родился женщиной, я был бы такой блядью… тако-о-ой бля-а-адью…»…

А тогда я пошел к ней в гости по какому-то поводу, похожему на шестикопеечную монету. Встречные собаки гавкали и подмигивали. Коты шипели и отворачивались. Птицы… ну, на то они и птицы. Все всё понимали. Мне было стыдно, но чувство это металось где-то в катакомбах под городом моей души: все выходы оттуда были завалены бочками тестостерона.

Потом девушка вышла пополнить мусорные баки и, заодно, проводить меня.
- А как же твоя жена? – прошептала она спруту, жадно изучавшему ее анатомию.
- А ты всегда так мусор выносишь? – ответил спрут, обнаружив джинсы на голое тело. И шелковистые заросли: Gillette придет в нашу страну десятилетием позже.

Во мне поселилась ненасытность: едва идя от нее, я уже был полон сил вернуться. Вечерами «бросал в ящик письмо другу в армию», забегал днем «на чай», по утрам «совершал пробежки».
- Дорогой, где ты был?
- ДА-А-А!!!
- Что – да?
- Я весь сухой, но пахну!

Ненасытность сменилась скукой, любовница захотела со мной расстаться: дождалась моего визита и, пока я снимал обувь, она дзынькнула бутылкой и щелкнула зажигалкой: так должна быть драпирована душевная драма по ее разумению. Я соглашался с необходимостью разойтись, вновь оборачиваясь спрутом. Он разочарованно егозил щупальцами, не находя ничего, кроме гирь. Казахский баскетбол утомил однообразием.

Жена была равнодушна ко всему мирскому, кроме еды, поэтому ничего не замечала: та же скука, подогреваемая тщеславием, заставила меня предъявить адюльтер. Она понимала, что должна показать какие-то чувства, но не знала какие именно, спектакль случился отвратительный. Мы собрались втроем: я толкнул спич о том, что жить я хочу с ними параллельно. С женой — ради ребенка, с любовницей – ради процесса. Они возмущенно отказались. «Не шведки», — догадался я. Они не знали, как меня вразумить, а я не понимал, как их бросить.

С Гробманом приехали к нему на дачу: пили вино и вдыхали осень. Я нес чепуху, а он не нес закуску. Случайными встряхиваниями моего тела он пытался сложить нужные мысли в моей голове, как картинку в калейдоскопе. Ему наскучило: мысли выходили все дурней и дурней. И Гробман, бормоча чего-то, меня ударил по лицу.

Через день я нахамил матери, вещающий из своего пуританства о недопустимости меня: она дала мне пощечину. Жена, имитируя страдания, сожрала упаковку димедрола, скорая, смеясь, сделала ей промывание и увезла подумать, а теща хлестала меня по морде, изредка промахиваясь. Странно: я искал приключений совсем на другое место.

Вскоре рябь в нашем болотце улеглась. Я получил бонус в виде двухгодового молчания тещи. И выписал бонус жене: выстрелил в экс-любовницу из браунинга. Та описалась и убежала в горизонт.

А спустя два века она вышла замуж, родила и стала старушкой с цукатами.


© Lutiy

Как я встретила принца

Когда я столкнулась с ним уже третий раз за ночь в клубе возле туалета, он прижал меня к стене, обдавая ароматом дорогого парфюма, и грубо сказал:


- Ну, что, знакомиться будем?

Мне захотелось запустить в этого наглеца какую-нибудь колкость, но я не нашлась, что ответить, а ноги стали ватными. От него исходила сильная сексуальная энергия, энергия самца, которой я не смела сопротивляться.

- Что молчишь, красотка? Язык проглотила? – он прикоснулся горячими губами к моей шее.

- Я…Наташа, - только и смогла выдавить из себя.

- Я - Андрей, - он отстранился от меня, сжал мою руку в своей, потянул в сторону грохочущего зала, и бросил: - Пойдём выпьем, Наташа, - и ухмыльнулся. В этой ухмылке было что-то доброе и сильное. В общем, я попалась на удочку, как маленькая рыбка в этом большом и незнакомом пруду с диджейскими установками, музыкальными колонками и форелями-блондинками в коротких розовых платьях.

Протискиваясь через толпу к барной стойке, он меня приобнял, демонстрируя окружению, что я с ним, и, наклонившись к моему уху, спросил:

- Ты тут с кем, килька? – Я?? Килька? Да что он о себе возомнил? Сейчас я тебе отвечу, шпрот недоделанный!... Боже, какой запах, какой взгляд…

- Я? С подругами. Девичник у нас. На втором этаже. И я не килька, - пробормотала я обиженно.

- Килька-килька. Длинная и в масле. Так и хочется съесть, - он засмеялся. Я не смогла сдержать улыбки и расхохоталась вместе с ним, прогнав сковывающее смущение.

- Что пить будешь, Наташ? – спросил Андрей уже возле бара, «закуривая» электронную сигарету.

- "Маргариту".

- Не люблю я эту вашу "Маргариту"-сеньориту. Бро, сделай "Маргариту" и чистый виски со льдом! – бросил он бармену. А вообще, - продолжил он, посмотрев на циферблат дорогущих «Ролексов», - «Per aspera ad astra» - каждому – свое, - пояснил он.

- Через тернии – к звездам, - поправила я своего принца.

- Хаха! К звездам – это про меня! – принц, по всей видимости, не понял замечания и продолжил вливать в себя огненный виски.

Несмотря на глупую ошибку, Андрей нравился мне все больше и больше. В его карих глазах я не видела дна, а моя голова кружилась от счастья вперемешку с опьяняющей «Маргаритой».

Когда мы переместились в чил-аут и уселись на уютный плюшевый диван, Андрей снова взял меня за руку и начал рассказывать о себе.

Да-а-а… Золотой сынок богатенького папаши, непрерывно качающего нефть. У него было всё: трёшка на Садовом, блестящий «Кайен», куча связей – нужных и ненужных. Этот парень мог сделать мою жизнь сказкой.

Сказав: - Прости, одну минуту, - он достал из кармана черного бархатного пиджака белый «Айфон» и уткнулся в экран, торопливо перебирая по нему наманикюренными пальцами.

- Извини, килька, что отвлекаюсь – дела. Расскажи ты о себе. Работаешь? Учишься? Где живешь?

- Знаешь, Андрей, а рассказывать-то мне и нечего. Живу в Бирюлево с родителями, учусь в институте на бюджете, вечерами подрабатываю репетитором по английскому. Ничего интересного. Это у тебя насыщенная жизнь – клубы, тусовки, нерешенные дела, а у меня все спокойно и размеренно.

- Это не проблема, - он снова наклонился к моей шее, отчего у меня внутри все сжалось. – Будешь со мной – будут тебе и тусовки, и вечеринки. Нравишься ты мне – начитанная, умная, красивая…

Тут в зал зашел мужчина с удивительным букетом белых роз и направился к нашему уютному диванчику.

- Андрей Васильевич? Доставка цветов. Рад снова вас видеть, – отчеканил курьер.

- О, привет! Джимми Уэйлс мне снова помог! «Google» - отличная тема! Зашел, нашел, заказал! Наташка, это тебе! - он протянул мне букет, сверкая обаятельной улыбкой.

- Джимми Уэйлс Википедию основал, Андрюш, - я помрачнела.

- Ох, Наташка, не придирайся к словам! Хватай букет! – он сладко чмокнул меня в щеку. У меня задрожали колени. Вот, подлец! Умеет очаровывать девушек!

Он повез меня домой. На «Кайене», несмотря на выпитый алкоголь. Гаишники ему не были преградой, уж если остановят, папашка все оплатит и договорится, я не сомневалась. В Бирюлево едем, представляете? И я это оценила, небось, за пределы «трёшки» эта сверкающая машинка никогда не выезжала.

Уже у темного подъезда девятиэтажки, он включил магнитолу. Заиграла грустная и красивая «Creep» в исполнении бравых ребят из «Radiohead».

- О! Классная песня! – я восхитилась.

- Да, Килька, Курт Кобейн – легенда мирового рока!

Я промолчала. А он и не собирался останавливаться. На меня посыпались слова любви.

- Эх, Наташка! Влюбился я в тебя! Душа трепещет, когда смотрю в твои глаза и прикасаюсь к твоей руке. Помнишь, как у Лермонтова: «Я вас любил, любовь еще, быть может, в моей душе угасла не совсем»…

Я открыла дверь машины, дошла до мусорного бака, бросила в него букет, плюнула в сторону, и со словами «Умник, блядь!», скрылась в темном подъезде.

© Lipu4ka

Налёт

- И откуда таки на нас свалилась эта цаца, Жора? - спросил мужчина постарше.
- Цацу прислали аж из Житомира, - ответил мужчина помладше, - Теперь цаца целыми днями звонит обратно в свой великий Житомир, шобы поплакать за жизнь в нашем захолустье.
- Шо вы говорите? - мужчина постарше дёрнул подбородком, - Я всегда утверждал, шо телефон в сберкассе должен иметь выход только на милицию. Почему три целых клиента должны ждать вот уже целое утро, пока цаца наговорится и соизволит принять деньги на книжку? Я всецело поддерживаю эту пожилую даму!
- Миша, я таки не очень понимаю эту вашу махинацию с дробями, но крепко уважаю целостность вашего мнения, - кивнул мужчина помладше.

- Слушайте меня свободным ухом, столичная цаца! - возмущалась тем временем пожилая дама, - У меня больше дел, чем у вас пустоты под бигудями. Оставьте в покое варнякать по телефону, начните обслуживать население! Мы устали слушать за ваши мансы и хочим пополнить книжки.

Дверь распахнулась и в помещение вошли трое мужчин. Один из них направился к окошку кассы, второй остановился в центре комнаты, а третий заложил дверь, просунув ножку стула в ручки.
- Дамы и господа, ша! - сообщил первый, - Я не стану брехать, шо никто не пострадает, но если будет тихо, то может оказаться, шо я зря переживал за ваше здоровье. С другого бока, на дверях стоит вооружённый Йося, а прямо рядом с вами стоит вооружённый Додик, шо уже кое-шо за тишину, как вы думаете?

Он наклонился к окошку и с улыбкой поинтересовался:
- Имею до вас два вопроса - как зовут такую милую барышню и держите руки так, шобы я их видел даже закрытыми глазами. Я - Беня, если вы не вдруг не знаете. Но если вы таки вдруг не знаете, то это револьвер, шо уже кое-шо за меня, как вы думаете?
- Я дико извиняюсь, Беня, - подал голос мужчина постарше, - Но цаца приехала из Житомира и очень даже может не знать за Беню. Я совсем не удивлюсь, если цаца не знает даже за револьвер.

Девушка-кассир возмущенно фыркнула, с треском положила трубку, встала и откинула назад каштановые волосы, закрывавшие лицо.
- Знаете шо, знаменитый на весь город Беня? Вы так размахиваете своим пистолетом, как будто он ваша единственная гордость. Если хочите знать, меня зовут Ляля.
- Цацу зовут Ляля, - закатила глаза пожилая дама, - Тикай-ховайся, Житомир на тропе войны.

Беня прищурил левый глаз, оценивая красоту девушки, и спокойно осведомился:
- Ляля, зачем вы говорите злых слов, Ляля? Я шёл сюдой и думал за кассу. Теперь я стою в кассе и думаю за вас. А время тем временем исходит на пшик и деньги до сих пор не перешли из вашей симпатичной конторки в наши вооруженные до зубов руки. Скажите, Ляля, вы думаете, шо так должно быть? Или вам капельку кажется, шо я таки сбился с курса?
- Скажите, Беня, это шо, налёт? - возбуждённо поинтересовался мужчина помладше, - Так наверное, нам пора лежать тихо и делать вид, шо мы вас в упор не видим. И мы хочим вас заверить со страшной силой, шо даже самого маленького звука в ваш уважаемый адрес...
- Жора, замолчите свой рот! - дёрнул того за рукав мужчина постарше, - Беня работает! Шо вы буркочите ему под горячую руку?! Ляжьте уже на пол. Где вы пошли ложиться, шлимазл в жилетке? Там уважаемый Беня может, не дай бог, через вас споткнуться на каждом шагу.

- Знаешь, Беня, - вежливо заметил Йося, - Я слушал твоих последних слов и задумался.
- За какой предмет ты задумался, Йося? - спросил Беня.
- Я задумался за курс валют, - ответил тот, - Ты будешь смеяться, но я начинаю иметь за него сомнений.
- Нашёл время, малохольный! - хмыкнул Додик, - Давай сначала вынесем валют, а потом начнём думать за ихние курсы.
- А вот таки нет, Додик, - помотал головой Йося, - Думать надо именно сию минуту. Потому шо если валюта пойдёт коротким курсом на выход, то мне, с тяжеленными мешками, придётся всю дорогу переступать через этого поца на полу. Так я скажу тебе, Додик, шо меня это слабо радует.
- Боже мой, Йося, кончай уже быть маленьким мальчиком твоей уважаемой мамочки, - пожал плечами Додик, - Ходи прямо по этому поцу. Я еще не слышал хоть за одного человека, которого бы раздавили деньги.

- Жора, скоренько ползите сюдой до меня, освободите дорогу людям, - моментально понял ситуацию мужчина постарше, - Им же таскать тяжестей! Шо вы там развалились в центре помещения, как провинциальная доярка на городском пляжу? Мадам, и вы тоже ляжьте уже, сколько можно задерживать людей? Им таки надо работать.
- Вы серьезно имеете думать, шо я ляжу на грязный пол в новой шубе? - воскликнула пожилая дама, яростно жестикулируя, - Шоб вы лопнули, как вы говорите глупостей! Лежите уже, где валяетесь, и молчите, как фаршированная рыба. Так вы хоть кое-как будете выглядеть человеком.
- А шо вы с меня хочите?! Беня сказал, шо это ограбление, - принялся слабо защищаться тот, - Где вы видели, шобы одни порядочные люди стояли, когда другие уважаемые люди грабят кассу?!
- Беня, паршивец, шоб ты лопнул! - дама перевела возмущенный взгляд на Беню, - Ты так сказал? Да как у тебя язык повернулся в том самом роте, которым ты каждую субботу уминаешь мой бульон с кнейделах? Можешь сколько угодно пачкать свою репутацию этими делами, но не смей пачкать мою шубу! Дайте мне пополнить книжку, а когда я уйду, хоть обваляйтесь на этом вонючем полу всем гамбузом.

- Йося, зачем ты набрал в рот воды, Йося? - спросил Беня, - Или ты собираешься, наконец, шо-то делать? У меня уже дырка в голове через этот хай.
- Мама, зачем вы сюдой пришли? - спросил Йося у пожилой дамы, - Я сто раз говорил вам хранить деньги дома! Или купите себе шо-нибудь, мама.
- Йося, шоб ты лопнул! Как я могу держать такие деньги дома, когда я там совсем одна?! Твой папа решил уже три года прохлаждаться на кладбище, лишь бы ничего не делать, так ты хочешь, шобы я тряслась от страха с этими деньгами под матрацом?! Я таки купила шубу. А сдачу я принесла на книжку. Йося, этот паршивец Додик, шоб он лопнул, какает тебе в мозги. Он не имеет уважения до матери, так не смей с него учиться, ты меня слышишь?!
- Мама, из-за вас весь город с меня смеётся, мама! - вздохнул Йося, - Вы каждый раз тащите денег до очередной сберкассы, я каждый раз приношу их вам взад. Моя доля делает шикарный оборот, мама, но денег через это больше не становится. Ваш гений, мама, растоптал в пыль все законы экономики. Давайте один раз сделаем наоборот - сначала я ограблю кассу, а уже потом вы пополните книжку. Шо вам - жалко попробовать? А вдруг это таки да прибыльно?

- Значит так, - Беня засунул револьвер за пояс, -Всем ша! Жора, ползите да стенки и нехай мадам приляжет на вас. Йося, не хами маме. Додик, тащи мешки. Ляля, открой сейф. Этот гоп-водевиль начинает делать мне нервы. И потом, уже почти обед. Я хочу тут скоренько закруглиться и повести Лялю в шашлычную.
- В шашлычную? - хмыкнула пожилая дама, - Беня, шоб ты лопнул, или ты решил, шо Херсон - это другая Вселенная и гастроль будет вечной?!
- В шашлычную? - взвизгнула Ляля, колдуя над сейфом, - Боже мой, Беня, я не знаю, за шо вы такой известный, но вас еще причёсывать и причёсывать. До шашлычной можете водить этих ваших актрисок. Я не пойду с вами до шашлычной, так себе и знайте. Вечером вы поведете меня до ресторана. Потом танцы, катание на лодке, гулянка под луной и ювелирный разврат. Так это делалось в Житомире, или вы чем-то хуже, Беня?

Дверца сейфа щелкнула.
- Готово! - сообщила девушка, - Выгребайте скорее, мальчики.

Когда налётчики с добычей покинули помещение сберкассы, пожилая дама подошла к окошку и поглядела на девушку, качая головой.
- Вы таки шустрая цаца, Ляля, - сказала она, - Но под вашими бигудями прячется недюжинный зад. Я таки не буду пополнять книжку. Я даже сдам шубу обратно. Вы меня понимаете, шустрая цаца Ляля? Потому шо когда рыжая Соня вернётся с херсонских гастролей, у Бени будет бледный вид, у вас - кадухес на полморды, а мой шлимазл Йося на время останется без работы. Так кто ему займёт немножко денег, кроме родной мамы?



© kurtuazij

Идейный враг

Лес на дальнем берегу стоял неподвижно, словно нарисованный на фоне бледного, в дымке, неба.
Данила возился у воды. Вёл себя разумно, слишком близко не подходил, то камешки бросал, то палкой возил по песку: послушный мальчик. Лера смотрела на вечернюю речную гладь. Люди на лавках пили пиво, разговаривали; девочка купала рябого весёлого пса.
«I am the captain of my pain…» - выводил истерическим, страстным голосом Кейв в наушниках. Над водой стлался дым от костра, вдалеке белела лодочка. «Вот отдам Данилу в садик, снова стану рисовать!»
Рядом с Даней прошёл квадратный мужик, батискафом погрузился в воду и шумно поплыл.
- Ну даёт! - прозвучало рядом, вплетаясь в голос Кейва.
Лера повернулась.
На лавке сидел молодой человек. Высокий, плечистый, с губами и подбородком молодого Элвиса Пресли, коротко стриженный, в светло-голубой футболке. В одной руке початая бутылка «Немирова», в другой – жёлтая конфета на палочке. На запястье каучуковый браслет с золотой бляхой - голова Горгоны.
- Версаче, - проследив взгляд, сказал парень. – Коллекционный.
Он приложился к бутылке, заглянул Лере в лицо и доброжелательно улыбнулся.
У него были удивительно неприятные глаза. Лера отвернулась и стала смотреть на ребёнка.
- Симпатичный у вас сын, - сказал парень, бутылкой указывая на Данилу.
- Это внук, - ответила Лера.
- А я Пушкин! – кивнул парень.
- Серьёзно!!
- И сколько бабушке лет?
Она ещё раз взглянула на парня и поняла, почему его глаза показались странными. Они были точно такого же цвета, как у Леры: зелёные. А так - милый парень.
- Сороковник, - сказала она снисходительно.
- Никогда бы не подумал! – удивился парень, отхлебнул, поморщился и снова кивнул на Данилу: – А как же так?
И тут Лера неожиданно для себя выложила незнакомому человеку всю историю своей «старости». Парень умело подгонял вопросами, кивал, прихлёбывал из бутылки, занюхивал конфетой и доброжелательно улыбался. Зубы у него были белые и ровные.
- Ну, а вы думали, - сказал новый знакомый, наконец, – что у вас самой дырка, а у дочери – отверстие? Конечно, дети вырастают.
Лере сразу стало скучно. Она забросила сумку на плечо и пошла забирать Данилу. Парень в голубой футболке остался сидеть на лавке.
«Неприятно, - думала Лера дома. – Впрочем, сама виновата, нечего язык распускать».
Но собеседник вспоминался несколько дней, особенно, браслет от Версаче. «Буржуй! – сердито фыркала Лера. – Свинорылый спекулянт! Ну, не свинорылый…»

В четверг Даниле привили гепатит С, после которого он еле утешился бубликом. От еды никогда не отказывался, нет ничего приятнее внука с хорошим аппетитом.
Они стояли на автобусной остановке, когда неподалёку зашумели. Собралась толпа зевак; Лера тоже с любопытством вытянула шею.
С асфальта поднимался её недавний пляжный знакомец, над ним нависал здоровенный мужик. Подбородок знакомца залит кровью из рассечённой брови; кровь на щеке, на шее, на элегантной футболке цвета хаки.
Верзила замахнулся – парень нырнул под него. Потом Лера даже глазом не успела моргнуть, как мужик оказался сбитым с ног. Знакомец, словно танцуя, отступил на пару шагов, спокойно и многообещающе сказал:
- Поднимайся!
Верзила медленно встал, знакомец молча двинулся в атаку. И, прежде чем верзила успел замахнуться, нанес удар ногой в грудь, и снова свалил его. Отскочил на метр, коротко бросил:
- Поднимайся!
В глазах у парня горел азарт, он широко улыбался. Публика одобрительно зашумела – он красиво дрался. «Забьёт!» - с ужасом подумала Лера и оглянулась в поисках милиции.
В этот момент подъехал автобус. Верзила неожиданно резво подпрыгнул и юркнул в салон. Знакомец бросился следом, вскочил на подножку и придал беглецу ускорение, заехав кулаком в затылок, после чего сошёл.
Автобус уехал. Парень обвёл зевак глазами и увидел Леру с Даней.
Толпа стала медленно рассасываться.
- У вас не найдётся платка? – спросил парень.
Выглядел он ужасно.
- Да, конечно! – Лера засуетилась, полезла в сумку. – Вот, возьмите влажные салфетки…
- Надо же было эту сволочь встретить! Отвратительный тип, - сказал знакомец с досадой. – Я пойду?
- Погодите! Вам в больницу надо! – взмолилась Лера.
- Ерунда, из брови всегда много крови.
Знакомец махнул рукой и внимательно посмотрел на Леру.
- Пожалуйста, не подумайте обо мне плохо. Хотите, вас домой подвезу? Я вон там припарковался. За сигаретами, называется, сходил.
Он брал салфетки - одну за другой, вытирал лицо. Салфетки быстро пропитывались алым. Лера подумала о соседях и отрицательно покачала головой.
- Дяде бо-бо? – спросил Данила деловито. – У дяди вава?
И протянул парню недоеденный бублик. Тот рассмеялся и произнёс:
- Вы на речке каждый день гуляете? Приходите на пляж сегодня вечером.
- Я не знаю, - Лера пожала плечами. – Не думаю, что получится.
- Меня Дмитрием зовут, - представился парень, обтирая Элвисовский подбородок.
В этот раз на запястье болталась белая цепочка из крупных звеньев, с какими-то бочонками.
- Коллекция «сталь и бриллианты», - пояснил он.
- А мне не плевать, что вы носите? – вежливо спросила Лера. – Хоть коллекцию «кино и немцы»!
А потом и автобус подошёл. Дмитрий остался на остановке с пачкой салфеток.

Он называл себя не Димкой, Димоном, Димасом – а Дмитрием. Был младше Леры на семь лет и совершенно чужим. По взглядам, образу жизни – полные противоположности. Она, со всей своей непрожёванной неформальностью, сказками Гофмана, музыкой и картинами, которые так редко продавались. И он – вполне успешный человек с движимым и недвижимым имуществом, с двумя машинами – красной и серебристой (в марках Лера не разбиралась).
Взахлёб говорили часами обо всём на свете: от ушных палочек и нигерийских верований до экономического кризиса. Постоянно ругались из-за убеждений, доходило до прямых оскорблений.
- Сволочь!
- Гадина!
И молчок на три дня. Слава Тебе, Господи! Вроде отстал. Лера зачем-то покрасила волосы, купила джинсы в обтяжку. Ходила, напевая, а потом её снова несли на пляж какие-то черти. Дмитрий, конечно, был там. Гладко выбритый, коротко стриженный, каждый день в новых шмотках, он так искренне радовался им с Даней, что как-то сразу всё прощалось.

- Дим, а какие у нас с тобой отношения? – спросила Лера однажды.
Данила собирал лимонно-жёлтые, шуршащие листья и круглые каштаны.
- Тебе так нужна определённость?
Лера задумалась и сказала:
- Неплохо бы. Мы ведь друзья?
- Даже не надейся! - рассмеялся Дмитрий. – Мы идейные враги.
И добавил серьёзно:
- У меня нет друзей, есть приятели, партнёры и враги. Друг – это человек, на которого можно полностью положиться, а я таких не встречал. И, тем более, не видел среди женщин.
- А что, женщины – не люди? Да они ни в чём вам, мужикам, не уступают!
Спорили с жаром, окончили сволочью с гадиной.
- Что тебе вообще от меня надо?! У меня семья, внук, в конце концов! Найди себе девицу и воспитывай!
- Обязательно найду!

Девица не находилась. Может, временами кто-то в Диминой жизни и мелькал, но надолго не задерживался.
С женой он разошёлся. Когда встретил Леру на пляже – праздновал развод, а так почти не пил и коноплю считал страшным, вредным наркотиком. Прийти в гости к Лере и познакомиться с мужем отказался наотрез, и Лера продолжала с ним гулять, всё больше впадая в странное наваждение.
Дмитрий отпускал комплименты. Устраивал допросы и сцены ревности, которые ставили Леру в тупик. Она никак не могла понять, по каким причинам неизвестно кому объясняет, что прошлась по рынку со знакомым, или что имеет полное право улыбаться соседу Тарасу. Избегая неприятных моментов с объяснениями, стала просто врать – никуда не ходила, никого не видела. Дима ловил её на лжи с большим азартом. Невинным тоном задавал вопросы, которыми по-ментовски мастерски загонял Леру в угол. Она неизменно впадала в ярость и уходила. В спину неслось:
- Гадина!
Она оборачивалась:
- Сволочь!

Бог его знает, чем он занимался, сам не рассказывал, а Лера не спрашивала. По утрам вставал поздно, по ночам где-то мотался. При встречах все три телефона в карманах его куртки надрывались криком. Дима постоянно отходил поговорить, возмущался: простейших вопросов решить не могут. Иногда срывался, не доругавшись с Лерой по какому-то болезненному социальному вопросу, и уезжал по делам. По многу дней бывал занят, тогда голос в трубке звучал отстранённо и задумчиво, но, в конце-концов, Дима всегда появлялся на пляже или в парке.
Когда Лера пыталась расставить точки над і, то приходила к выводу, что происходит что-то неприятное. Человек этот - чужой, движутся отношения не туда, куда должны, и лучше бы Дима поскорее нашёл себе девушку. Разве годится молодому, красивому и успешному мужчине оставаться одному?

Зимой гуляли по льду, катали Данилу на санках. Как подружки, жаловались друг другу на жизнь. Он - на бывшую жену, на партнёров, она - на дочку и мужа. Менялись советами, как дети фантиками. Было в этом что-то чистое, трогательное и в то же время – тёмное, пятном на совести. Наверное, то, что встречи были тайными, хотя, вроде бы, и нечего скрывать – ну, дружит с человеком, общается. Всё прилично. А сама уже давно не могла себя представить без прогулок с Димой, без долгих разговоров за чашкой кофе, пока подкупленный пиццей Данила молча лопал. Утешала себя: «В этом нет ничего плохого, при мне всегда ребёнок!»
Дима говорил, что хочет детей, но поначалу было не до них, а потом отношения с женой испортились, до сих пор звонит и треплет нервы.
Лера подробно расспрашивала о его жизни, рассказывала о своей. Так легко ей давно ни с кем не говорилось.
Дома спросила мужа:
- Помнишь, как мы с тобой говорили часами? Почему теперь всё не так?
- Исчерпали лимит, - буркнул муж и уткнулся в книгу.

На день рождения подарила Диме две книги со строгим наказом прочесть. Не прочёл, сказал, что времени нет, вообще, читал мало и неохотно. Слушал какую-то дрянь, в машине включал сопливое старьё или шансон, говорил, что это «душевные» песни, от Леркиной музыки фыркал, сочился сарказмом. Зато знал тысячи удивительных историй из какой-то далёкой сериальной жизни: про ментов, бандитов, кавказцев, проституток, вышибал, спортсменов, аферистов. Просто хоть книжки пиши.
Дима бесподобно умел доводить до белого каления. Однажды заметил, что у Леры неухоженные ногти, она страшно обиделась. Дома рассматривала руки, пытаясь понять, что в них не так. Хорошие ногти, чистые, обработанные пилочкой.
«Буржуйская рожа, спекулянт!»
На пляж от злости не ходила целую неделю и почти не скучала, думала, что всё благополучно завершилось, но, как назло, встретились в магазине: она - с упаковкой мяса, он – с бутылкой минералки. Через полчаса сидели в кафе с сияющими, как пасхальные яйца, лицами и, перебивая друг друга, делились событиями. Скакали с пятого на десятое, потом вспомнили о политике и снова поругались.
Всё вместе выглядело махровым идиотизмом.

На восьмое марта Лера получила огромные розы и стильную открытку с медвежонком. Идти домой с букетом нельзя, пришлось бы объяснять, откуда он взялся. Когда выбрасывала – плакала навзрыд, но открытку таскала в сумке и рассматривала, пока не затёрла.
На день рождения Дима подарил саженцы голландских роз – как-то случайно обмолвилась, что хотела бы купить, но дорого.
Положение становилось пугающим, серьёзно поговорили и решили расстаться.
- Ты пойми, как глупо, - говорила Лера. – Тебе надо семью создавать, а у меня внук, я тебе никак не гожусь!
Дима согласно кивал и мило улыбался.
После третьего расставания стало понятно, что ничего не выходит. Вокруг Лериной шеи затягивалась проволочная петля. Чем больше Лера дёргалась – тем туже петля сжималась.
Раньше она с гадливостью слушала гуляющих подруг, а теперь представляла страшные картины с собой в главной роли: свидания в гостиницах, она – в очках на пол-лица, потому что стыдно. Развод. Тягостный разговор с хорошим человеком - мужем, который ничего дурного не сделал, никогда не изменял, с которым прожили жизнь, вырастили дочь, растят внука. Недоумение взрослой дочери – мам, ты что?!
- Это жизненная удавка, - сказала Лера как-то. – Мы схлестнулись и не можем расцепиться.
- Ага. Тебе удивительно идут эти серьги.
- Пойми, это неправильно, так быть не должно, - убеждала она.
- Лера, как ты ко мне относишься?
- Я тебя уважаю как личность.
- Ко мне с пятнадцати лет женщины как к личности не относились. Всё в постель лезли. А что такое личность?
- Ну, совокупность внутренних характеристик человека. Ты мне нравишься решительностью, целеустремлённостью, живым умом.
Допили кофе.
- Значит, будем расставаться?
- Давай.
- Ну, счастья тебе!
- Тебе тоже.
И в спину приглушённое:
- Гадина.
- Сволочь…

Лера крутила мясо на котлеты, разминала белую булку, взбивала яйцо. «Oh, how we danced and we swallowed the night…» - бодрячком погавкивал из динамика Вейтс. Лера притопывала ногой и радовалась, что утро славное. Про Диму всю неделю почти не думала, а если вспоминала, то без негатива – удачи ему! Данила стучал конструктором в комнате. Сноб крутился под ногами, чесался и тихо скулил ради обрезков.
- На, живоглот!
Вниз полетел кусок мяса со шкуркой, Сноб заглотнул в полёте и счастливо застонал. Здоровый беспородный кобель, подобранный приблудным щенком, чтобы двор стеречь, быстро стал всеобщим любимцем. За барское пристрастие к тёплой ванне и мягкому дивану получил кличку Сноб, от sin nobilis – без титула, а во двор, подлец, выходил только гадить.
«The Rum pours strong and thin, Beat out the dustman!» - прокрякал Вейтс.
В дверь позвонили.
Сноб захлебнулся лаем и бросился отрабатывать хавку. Лера вымыла руки, вытерла о фартук и пошла открывать. Сноб заливисто лаял и грозно прыгал – не заходи, порву! Продажный пёс, как и внук, не страдал отсутствием аппетита. Любой грабитель мог бы подкупить его конфетой.
- Пошёл отсюда!
Лера оттеснила пса ногой, открыла дверь и уставилась на подбородок и рот Элвиса Пресли. Чуть выше - прямой нос, над ним – самые замечательные и красивые на свете глаза, точно такого же цвета, как у Леры.
Это был конец, дальше можно и не дёргаться. Ну что такое человек со своей жалкой силой воли перед лицом судьбы? Пыль, ничтожество.
- Заходи, - сказала Лера и метнулась к зеркалу.
«Хорошо, что голова чистая, затрапезный фартук долой, рубашка в клетку и джинсы, сойдёт!» - Лера нервно поставила Диме тапочки мужа, Сноб перестал заливаться и стал деловито обнюхивать гостя.
- Посидим на кухне? Я хочу котлеты доделать.
- Сваришь мне кофе?
Дима проследовал на кухню, с любопытством оглядываясь по сторонам, за ним торопился Сноб, вилял хвостом: знакомился. Вышел Данила: посмотреть, кто в гостях; улыбнулся знакомому дяде, получил кусок булки и вернулся к конструктору.
- Сядь тут! – строго приказала Лера Диме, показывая пальцем на табуретку. – Сиди на месте, понял?
- Понял.
Он сел и стал заигрывать с собакой. Сноб немедленно пустил слюни, полез лизаться как пьяный мужик и завалился на пол, животом кверху, чтоб почесали.
Руки у Леры почти не дрожали.
- А если бы тебе мой муж открыл? – спросила она.
- Я бы заказал у него шины или ещё что-нибудь, - ответил Дима весело, - а потом бы извинился, сказал, что ошибся. Но ты говорила, что в будни одна дома? Дочь учится, муж на работе.
Лера занималась обедом и с перепугу молола языком. Дима послушно сидел на табуретке, слушал Вейтса и даже не морщился. С удовольствием съел котлету с кусочком хлеба, выпил чашку кофе. Вторую котлету целиком скормил псу. Сам ел ужасно смешно, смотреть было приятно. Лера накормила Данилу, сварила ещё по чашке кофе и повела гостя на веранду, курить. Там стояли специальные скамейки, кресло-качалка и чугунная пепельница-ёж - все дома дымят.
Курили нервно, переглядывались, было понятно, что пора целоваться. Но когда Дима взял Леру за голову над ухом и дважды мягко поцеловал в губы, она замерла, как птичка. Потом заплакала, Дима погладил по руке, и слёзы иссякли.
Господи, каким он был нежным. Лера даже подумать не могла, что такой большой человек может быть таким ласковым и таким деликатным. Целовались с большим увлечением, сердце у Леры бешено скакало, голова кружилась. Иногда из комнаты слышался топот, тогда они распадались по разным скамейкам, хватали сигареты. Забегал Данила, недолго крутился и убегал по своим делам, и они снова бросались в объятья. Дима оказался невероятно приятным на ощупь, иногда он смешно вздрагивал, словно его било током, и глаза у него блестели.
- Нет, туда не надо! - и взяла его за руки.
- Как скажешь.
- Дим, я тоже очень хочу, меня можно сорвать как яблоко, но если я тебе отдамся, то не прощу себе этого.
- Кстати, я тебя люблю.
- Бедные мы с тобой, бедные!
Они обнимались и жалели друг друга, потом снова начинали целоваться и делали невинные лица при появлении любопытного малыша. Потом Дима усадил Леру в кресло качалку, сам уселся ей на колени: никуда не деться. Придерживая рукою за лицо, целовал страстно и нежно, гладил шею, играл грудью. Лера обнимала мускулистый торс, иногда отталкивала, упираясь в живот. На джинсах у Димы – красивый ремень с тяжёлой пряжкой. Джинсы узкие, мешают ему. Качались в кресле, потом перебрались в угол веранды и целовались стоя. Присел на корточки, погладил бёдра.
Лера почему-то боялась Димы и всё время заглядывала в глаза. То ли мысли прочесть пыталась, то ли своими поделиться хотела.
На кухне с грохотом упала кастрюля. Это Сноб взгромоздился на стол и пожирал остывшие котлеты.

Вечером она старательно обходила мужа, не приближаясь к нему ближе, чем на метр. Муж на кухню – Лера с кухни, муж в комнату – Лера прочь. С ужасом думала, что он может подойти, поцеловать, и тогда она просто умрёт. Разговаривала громко и фальшиво весело. В глаза старалась не смотреть. Переоделась и облилась духами, чтобы не услышал запах чужого одеколона.
Что-то закрылось в Лериной душе на замочек, наверное, совесть: стыда не чувствовала. С ней происходило странное: было весело и страшно, и – а, плевать!
На всякий случай стёрла Димин номер в телефоне – всё равно знала на память. Теперь они почти не говорили при встречах. Забивались в какую-то глушь и остервенело целовались, если Данила не смотрел в их сторону.
- Ты придёшь ко мне ещё?
- Нет.
- Почему?
- Если я приду, то просто возьму тебя, и всё. На кухонном столе, на полу или на веранде. Потому что я безумно тебя хочу. Потом будешь плакать, жалеть, получится, что я тебя обидел. Лучше ты ко мне приходи!
И смеялся, показывая белые зубы.
- А куда мне внука девать?!
- Оставь дочери.
- Она учится!
- В субботу приди.
- А что я скажу моим?
- Ладно, я шучу.
Данила очень выручал Леру своим присутствием. Она утешалась, что целоваться с Димой - ещё полбеды, но вся беда была в том, что Лера перестала видеть в нём личность. Идейный враг оказался здоровым, красивым самцом, очень привлекательным физически.
Койка неотвратимо приближалась. Этого хотелось, об этом мечталось перед сном и, особенно, спросонья, и этого было категорически нельзя – как потом жить?
Иногда по старой привычке ругались из-за мировоззрений.
- Так бы и врезала тебе!
- Терпи. Мне вот хочется тебя затрахать до смерти, и ничего, держусь ведь?
Лера прекрасно понимала, что влюбилась, что не сможет по своей воле бросить Диму, поэтому начала молиться. «Господи! – просила она. – Пусть он себе кого-нибудь найдёт, а?» Завела привычку, проходя мимо церкви, ставить свечку, чтобы Дима устроил свою личную жизнь без неё.
Ничего не помогало. Видимо, у Господа Бога были на этот счёт другие планы.

Как-то вечером внезапно закончилась соль. Лера накинула куртку и пошла в магазин. Купила много ненужного, вышла и на парковке увидела знакомую машину. Дима сидел за рулём и клацал телефоном. Лера хотела пройти мимо, вернуться назад в магазин, но вместо этого подошла к машине, открыла дверь и села рядом.
- Что делаешь?
- Так, стою.
- А почему тут?
- А вдруг ты за спичками выйдешь?
А ещё он ни разу не позвонил, когда Лера не могла говорить. Просто поразительно чувствовал.
Дима немного отъехал от магазина, выключил свет в салоне, крепко обнял, стал целовать настойчиво и властно.
- Поехали ко мне?
- У меня совсем нет времени, - задыхаясь, ответила Лера.
- Скажешь, что подругу встретила…
Какие у него руки замечательные были. Лера схватила одну, поцеловала пальцы.
- Не могу!
- Ты просто не хочешь, Лера. - Дима заглянул в её глаза. - Если бы хотела, давно бы нашла возможность прийти.
- Дима-а! – простонала Лера, морщась. - Я не могу изменять мужу! Это нечестно!
Он забрал руку, нахмурился. В салоне тучей сгустилась ссора.
- Чё ты крутишь мной? – спросил зло.
- Но я ведь не хотела ничего плохого! – оправдывалась Лера: - Не знаю, как так получилось!
- Надо было трахнуть тебя тогда, дома.
Лера оторопела.
- Хорошо, что я твою коллекцию баб не пополнила! – ответила сердито.
- Только потому, что я тебя пожалел! – сказал Дима и фыркнул. – Пошла вон!
- Сволочь! – Лера схватила пакет и выбралась из машины.
- Гадина! – Дверца хлопнула, машина сорвалась с места и уехала.
Во дворе встретил муж.
- Где была так долго? – спросил он. – Я уже волноваться начал.
- В магазине только одна касса работала, - даже глазом не моргнув, солгала Лера, словно всю жизнь врала мужу.

Злилась на себя, на Диму, на мужа, на дочь, даже на Данилу. «Дура, гадина! - думала Лера и молилась: – Господи! Когда это пройдёт?»
С ребёнком учила буквы:
- А, аист, - и рисовала фломастером смешного аиста. – Б, баран!
Из-за буквы таращился баранчик.
- В, ворона, Г, губы, Д – Димочка, солнышко, буржуй, сволочь!
На рисунок закапали слёзы, фломастер полетел на пол.

Дима не звонил. Видно, нашёл себе девушку. Вместо того чтобы радоваться, Лера ревновала и плакала. Перестала убирать в саду и дома, только еду готовила.
У знакомого аптекаря взяла упаковку нозепама, спросила, как пить. От таблеток ходила вялая, в голове был сумбур, реальность – как в тумане. Автоматически выполняла домашнюю работу, но слёзный потоп прекратился.
«У меня семья, внук на руках. Сорок лет – это всё. Самое лучшее со мной уже случилось, впереди только климакс. Как ни дёргайся, через десять лет будешь иссохшей старухой. Рожать я больше не хочу и боюсь. Мужа бросать не имею права. И не имею права уродовать жизнь Диме. Пусть ищет себе девушку!»
И, чтобы успокоиться, Лера глотала таблетки. Оказалось, что от двух таблеток сознание замыкалось в каком-то ящике. Пусть так.

Через неделю Дима нашёл их в парке. Небритый, взлохмаченный, мрачный, взгляд тяжёлый. Обалдевшая от нозепама Лера даже не смогла обрадоваться, смотрела на него с ужасом, как на демона, который пришёл мучить.
- Отпусти меня, а? – попросил Дима, кусая губы.
- И ты меня отпусти!
Дима закурил, протянул сигарету.
- Мы уже год общаемся, ты знаешь? Я ровно год назад развёлся.
Данила увидел Диму, подошёл с улыбкой, взгромоздился к нему на руки.
- Я к бабке ходил, - сказал Дима. – Уже давно. Чтобы отворот сделать. Ничего не помогает.
- А я свечки в церкви ставлю, - заметила Лера.
- Девушки все убогие. Глупые, пошлые, уродины… Руками тебя помню, понимаешь?
- Я прямо собака на сене какая-то.
- Бросай мужа, уходи ко мне.
- Не могу! – простонала Лера. - Мы не подходим друг другу! Даже если бы я была не замужем, мы бы всё равно замучились.
- Тогда будем прощаться совсем. Хорошо? Потому что я тоже не могу, – устало сказал Дима.
- Будем прощаться, - как эхо повторила Лера и обмерла.
Неужели всё закончено? Ссоры, разговоры, прогулки? Такого быть не может.
Дима мягко ссадил Данилу с коленей, улыбнулся. Из сумки вынул батончик, дал ребёнку.
- Ну, пока! - он встал с лавочки.
- Пока, - равнодушно кивнула полумёртвая Лера.

Смотрела, как он уходит, красивый, широкоплечий, и глотала слёзы.
Дома выпила ещё две таблетки – снова в ящик. Голову сдавило тугим обручем. Только теперь сквозь глухие стенки проникали какие-то взвизги. Это корчилась душа, а Лере казалось, что в саду кто-то пилит деревья. Выглянула из дому – никого. «Я, кажется, схожу с ума!» - подумала Лера. Надела садовые рукавицы и пошла убирать клумбу. Возилась озлобленно, от работы голова стала меньше болеть. У калитки появилась соседка. Она колебалась в воздухе, дрожала, сливалась с забором.
- Лера, ты слышала, какое несчастье у Ерёменков? – резко прозвучало в тишине Лериных мыслей.
- Какое? – она отложила сапку, подплыла к калитке.
- Ребёнок умер. Вдохнул пуговицу, не спасли малыша. Представляешь? Такое горе.
Лера тупо слушала, сквозь нозепамный туман.
- Такие люди славные. Она порядочная, верующая. За что такое горе? – вздохнула соседка. - Господь карает праведных, а грешных оставляет.

Леру пронзил животный ужас. Она бросилась в дом, к Даниле – нет, всё хорошо. Спит малыш, ничего не вдохнул. Кое-как отдышалась, съела ещё таблетку, легла рядом с ребёнком и проспала до вечера, он проснулся первым, теребил, пытался разбудить, лез в глаза, садился сверху.
Снился мрак сплошной, встала Лера разбитой. Кое-как сварила суп, накормила голодного Сноба. Гулять с внуком не пошла, включила мультик «Тачки». Пыталась смотреть вместе с ним – лишь бы не быть наедине с этими чёрными взвизгами и страхом. Досмотрела до места с летящим памятником. «Улетай, Стенли! – хрипло сказал микроавтобус. - Пари!»
Лера начала плакать и никак не могла успокоиться. Выпила ещё две таблетки, с трудом пришла в себя, вернее, снова вернулась в замкнутый ящик. Умыла лицо – из зеркала глядело что-то страшное. В отвращении давясь слюной, накрасила глаза, чтобы скрыть следы истерики.
Пришёл муж, затем дочка – скоты, твари, вся жизнь насмарку! Стараясь улыбаться, накрыла на стол. Прибежал Данила, стал ласкаться к матери – мало её видит.
- Чего ты постоянно к окну бегаешь? – спросил муж подозрительно.
- Да так. Кто-то из соседей целый день пилит.
Муж посмотрел странно, ничего не сказал.
- У Ерёменков ребёнок умер, - сказала Лера севшим голосом.
- Ужасно! – покачала головой дочка, угощая Данилу супом.
Ребёнок ел нормально, не давился. Говорили про смерть, Лера удивлялась, что речь льётся осмысленно. Соседи продолжали с визгом пилить дерево, но, кажется, кроме неё, это никому не мешало.
- Ты какая-то странная в последнее время, - заметил муж. – Иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю.
- Устала, - вздохнула Лера.
- Мам, ты ведь дома сидишь? – удивилась дочка. – Можешь отдохнуть.

Весь вечер Лера следила за собой, чтобы не брякнуть лишнего.
«У меня затяжная истерика, попью нозепаму, и всё пройдёт! Главное, чтобы никто ничего не узнал!»
На ночь – ещё две таблетки. Лера помыла и уложила Данилу. Ребёнок выгнал деда в другую комнату, спал рядом с бабушкой – привык. Легла и провалилась в зыбучий кошмар. Вскочила посреди ночи от визжащей пилы.
- Нет, это невозможно! Надо сказать, чтобы прекратили! – раздражённо шепнула Лера вслух.
Натыкаясь во мраке на мебель, она искала, что надеть, нашла рубашку в клетку. Вышла во двор – тихо, лишь на кухне попискивал во сне Сноб. Может, это он визжит пилой?
Дрожащими руками закурила сигарету, попыталась успокоиться, но что-то было не так. Что-то страшное давило горло. Запах. Лера вскинула руку, понюхала плечо – рубашка пахла одеколоном Димы. Она была в этой рубашке, когда целовалась с ним на веранде.
Ещё две таблетки - и долгожданная коробка. Глухая, пустая. Лера опустилась на пол. Подошёл Дима, сел рядом, целовал, заглядывал в глаза. Очнулась, оттолкнула рукой лижущегося пса, кое-как встала. Шатаясь, выволокла собаку на веранду и там закрыла.
Морщась от давящих взвизгов пилы, стала думать, как имитировать несчастный случай. Голова у Леры раскалывалась, во рту - жёсткий металлический привкус. Из стены высунулась жуткая рожа, подмигнула, превратилась в Диму и втянулась назад. «Дразнится, сволочь!» Лера взяла нож и обошла всю квартиру. Данила, муж и дочь спали. Она постояла с ножом в тёмной гостиной, посмотрела выключенный телевизор. Вернулась на кухню, включила газ, открыла духовку и села на пол. «Да, так всем будет лучше!»
Через час встал разбуженный надрывным собачьим лаем муж. На кухне горел свет и воняло газом. Лера сидела на полу, облизывала красные губы и быстро моргала блестящими глазами. Из ноздрей – две тонкие полоски крови в рот. Она радостно улыбнулась мужу и сказала:
- Скажи им, чтобы не пилили? Тебя послушают!

Эскорт остался в коридоре – муж и дочь с Данилой.
- Нервное истощение. И нозепам вам никак не подходит. Как вы умудрились упаковку за неделю выпить? Вот и галлюцинации, - сказал лысый, как бильярдный шарик, доктор. – Валерьяночки попейте, а на ночь – вот эти таблетки, одну штуку. Ещё лучше – съездить куда-нибудь, отдохнуть. Хоть неделю на море. Чаёк на травках, в той же аптеке купите. А как вернётесь – снова ко мне.

На море Лера ехать отказалась – Данилу некуда девать, а с ним вдвоём после недавнего цирка ехать страшно. Отсыпалась несколько дней, потом достала с антресолей ящик с красками, заброшенный после родов дочери, грунтованный старый холст. Пила чай во дворе, под раскидистым старым орехом, читала Гауфа, курила и рисовала.
Возле клумбы с астрами Даня таскал за уши Сноба, пёс в шутку рычал.
Длинные сиреневые тени на сером гравии дорожки неестественно красивы. А на толстых, тёмно-зелёных ещё листьях подсолнухов - яркие оранжевые мазки, ярче, чем увядшие венчики цветов. Словно не закатное солнце прощалось с Лериным двориком, а кто-то грубо размазал краски, вытирая кисточку обо что попало. Иногда вечерний свет ложится так причудливо, будто у Господа Бога выпала свободная минутка позабавиться импрессионизмом, и становится мир нереальным, сказочным.
После катарсиса наступает либо смерть, либо выздоровление. В душе царило спокойствие, Лера улыбалась.
- Мама, это кто? – спросила подошедшая дочь.
- Никто, фантазия, - ответила Лера весело.
- Губы красивые.
- Как у Элвиса Пресли! Ты ребёнка покормишь?
Дочка забрала Данилу и увела домой.
Ветер потряс ветки над головой, к ногам шлёпнулся влажный коричневый орех. Лера раздавила его ногой, очистила нежные шкурки и съела. Вкусно.
Она водила кисточкой по холсту, мыла её в масле, вытирала пятнистой тряпкой и думала со светлой грустью: «Будь счастлив, мой милый, хороший, красивый идейный враг! Не думай обо мне, не вспоминай. Всё прошедшее – дурной сон. Проснись и живи с чистого листа. Я отпускаю тебя. Улетай, Стенли! Пари!»
Рядом с Лерой упал ещё один орех.
- Милый, но сволочь, - шепнула она, стряхивая остатки любовного морока.
Сентябрьский ветер донёс в ответ, словно передразнивая:
- Гадина!
А может, ей просто показалось.
© Мари Пяткина

Стих про пингвина

Как-то раз однажды Горький
Сочинял стихи про птицу,
Что летает над равниной,
Наслаждаясь битвой жизни.
Вдохновенно, но научно
Изложил про гром ударов
И про то, как буревестник
Вел к победе коммунизма.
Но поскольку дядя Горький
Не поэт был, а прозаик,
То имел проблемы с рифмой,
Слогом, ямбом и хореем.
И когда нужда возникла,
Чтобы прятял кто-то тело,
Память классика России
Указала на пингвина.
Видел ли пингвинов Горький
В своей жизни хоть однажды,
То гагарам неизвестно,
Чайки не дают ответа.
Но ботаники планеты
Всем научно доказали,
Что смышленее пингвина
В Антарктиде птицы нету.
Дело, собственно, не в этом,
А в проблеме с удареньем,
Что неправильно поставил
Классик в имени пингвина.
И с тех пор в судьбе той птицы
Наступили измененья :
Каждый рад пинать ногами
Беззащитное созданье.
Всех смешит хромое слово,
Забавляют всех утесы -
Якобы пингвин в них прячет
Тело жирное робея.
И давай тут все смеяться,
Узнавая про пингвина,
Еще в школе тыча пальчик
В книжку по литературе.
Все друг друга обзывают
Именем несчастной птицы,
Интернетные поэты
Сочинили сто ремиксов
На бессмертное творенье
Рифмоплета, бля, с о.Капри.
Все наследие поэта
Уместилось в слове 'пингвин'.
И за что обидел птицу?
Мне, гагаре, недоступно.
Знаю только, если б жив был
Сей пернатый долбодятел,
Я ему бы за пингвина
Клюв начистил бы немедля,
Лапы все пообрубал бы,
Крылья все переломал бы,
Перья в жопу бы засунул
Пеликану, суке, на хуй!

Свадьба

1.
Вот все орут: «Рокеры, панки, блядь, — музыкальные солдаты в войне с хуевой жизнью, властью, пидарасами и прочей атрибутикой тоталитарного режима!» Эти смелые и талантливые граждане разбивают в кровь пальцы о лезвия струн и мрамор клавиш. Они несут новое и заглядывают «за горизонты». Они — лакмусовая бумажка общества и, когда становится совсем кисло, они краснеют не только от пива.
Пиздежь. Заверяю прямо: пиздежь и утопия!
В рок попадают те, кому в «попсе» дали по жопе мотком шнура «Proel». Не заработав реального «бабла», эти диссиденты принимаются зарабатывать ореолы (мучеников, героев, революционеров и пр.) Ну, хуле, я знаю, что говорю. Ведь в начале 90-х сам с подельниками устраивал кошмарные рок-сейшены, квартирники, пьянки с политическим подтекстом, и не вылезал из местных райотделов. Мы плевали на общество, и общество плевало на нас.
Но вскоре мы заметили, что общество плюет как-то увесистей и точней. У нас в руках гитары «Музима» и «Диамант», а из барабанов — незабываемый набор «Энгельса» (да, тот самый, где приходилось привязывать «бочку» и «хай-хет» к стулу, чтоб они не разъезжались). И еще орган «Vermona», самопальные «гробы» с «кинаповскими» динамиками, да пульт «Электроника-ПМ01», со скрипучими фейдерами. Микрофоны МД заставляли нас, «свободных», выдавать такие протесты, что мама родная… А если мы не выдавали протесты, то микрофоны выдавали хуйню. Вот и вся революция.
А у кабацких лабухов — Gibson’ы и Shure’ы, самоиграйки Yamaha и лавэ в каждом кармане. Ведь они лабали всякую продажную поеботину не собственного сочинения, и все были «в шоколаде».
Но мы — гордые, блядь: у нас барабанные палочки за 1 р. 30 коп и белорусские струны, после которых надо тщательно мыть руки! Мы призывали к деструкции, рвали оковы и блевали дешевой закуской, типа,жвачки «Турбо».
Но в один дождливый вечер бас-гитарист Боря сел на край сцены в актовом зале «Агропромпроекта» и, допив странный алкогольный коктейль «Ореховая ветвь», грубо сказал: «Идите вы нахуй!»
Вся рок-банда застыла в непонимании момента и слов. Ведь нельзя же так вот просто взять и послать всех нахуй. То есть, без причины…
Блондин, пошатываясь от того же напитка, оставил прощальный аккорд на клавишах и подошел к Боре.
— Ты чо, охуел, да? — попытался успокоить он депрессирующего басиста.
— Это вы охуели, — ответил тот, и глубоко в нос засунул талантливый палец.
— Если не можешь выучить партию, то при чем тут пацаны?! — заорал сверху кучерявый соло-гитарист Лёня (ему везде виделась «лажа»).
— А кто за бухлом пойдет, пока магазин не закрылся? — не в тему, а, вернее, в тему сказал барабанщик Монстр.
— Я схожу. А то вы опять какой-нибудь хуйни купите, — вызвался я, понимая, что сейчас будет политсобрание на тему «Пора зарабатывать деньги». А я так не любил эту тему... То есть, деньги, конечно, я любил, а вот зарабатывать да еще святым — музыкой… Ну, в пизду.
Короче, когда я вернулся с тремя «фанфуриками» «Женьшеневой» и рыбой селедкой, все уже было решено. Мы будем готовить «халтурную» программу и ездить по свадьбам, поскольку кабаки были заняты, да и вообще, вольготней шабашить напрямую, договариваясь с клиентом. Как оказалось, Борька давно вынашивал эти предательские планы и даже уже имел заказчиков.
— Часть денег себе заберем, а остальное — на «аппарат» и пиво, — агитировал он, размахивая селедочным хвостом.
— А как же рок-фестиваль в Политехе? — обреченно спрашивал я, понимая, что назад пути нет.
— Куда он нахуй денется! — бодро говорил перебежчик Блондин, слюнявя стакан.
— Да и хуй с вами. Только я Муромова петь не буду, — поставил условие Леня.
На том и порешили.
Дождь вливал все сильнее, а мы, словно на похоронах, составляли перечень песен для музыкальных «шабашек». Блядь, чего там только не было: и Газманов, и Белоусов, и «Любэ», и Маликов, и Крылов и еще какая то поебень из «Ласкового мая», а также Державин, «А-Студио» и пиздец еще кто.
Разъехались мы к утру. Ведь через две недели наша первая «свадьба».

2.
Утро выдалось просто заебательское. С ласковым солнцем, слабым ветерком и волнительным настроением первого «выхода». Уже забылось то ощущение ущемленной гордыни, когда приходилось заучивать пиздоблядские эстрадные песни того времени. Это как прыгнуть с моста первый раз — вроде высоко и ну бы его нахуй, а надо…
Мы вынесли аппаратуру и инструменты на улицу и, не успев докурить «Тройку», увидели, как к подъезду подкатил бодрый, как упомянутое выше утро, ПАЗик. Из него выскочили шофер и какой-то мужик в затертой толстовке, представившийся Колюхой.
— Ну, че, грузимся? А то нам ехать пиздец сколько, — весело крикнул он кому-то на той стороне улицы.
Мы резво затащили наши «орудия производства» в автобус, и Боря, посмотрев на свои командирские часы, сказал:
— Блядь, где эта скотина?
— Мы кого-то ждем? — спросил Колюха.
— Тромбониста, — коротко ответил Борька.
— Какого тромбониста?! — хором спросили мы.
— Кота. Мы с хозяином договорились, что марш Мендельсона начнем с духовых, а Кот сегодня из оркестра отпросился за «пожрать и бухнуть», — открыл тайну наш бас-гитарист.
Сразу же после этих слов из-за угла показался черный кофр и с ним сам Кот в серой кепке и с мороженым руке. Он не спешил. Он знал цену «прекрасному». А мы, блядь, не знали, посему пизды он, конечно, не получил, но был обруган нехорошим словом (мне, право, неудобно его даже произносить).
Короче, мы поехали, в какую-то Синявку иль там Хуявку — не помню. Но точно возле пруда, и газ там был проведен почти по всей улице.
Встретили нас хорошо. Нет, встретили нас просто охуенно! Ведь тогда еще было какое-то преклонение перед городскими музыкантами — типа выписали аж из областного центра, нихуя б себе! А мы так с достоинством и интеллигентностью деловито устанавливали колонки, подключали шнуры к усилителям ТУ-100 и глубокомысленно говорили в микрофоны: «Раз-раз…» Местная несовершеннолетняя босота окружила наш ансамбль, и десятки чистых, не обремененных логарифмами взглядов сверлили нас как алмазные буры.
Стереофонически кудахтали куры, мычала корова за забором, и где-то на краю села тарахтел трактор «Беларусь». Пахло жареным мясом, сивушными маслами и сеном. Мы даже не дышали, мы пили этот воздух, в котором и была та сила, про которую когда-то говорил товарищ Троцкий.
Столы расположились под целлофановым навесом, а на столах… О, бля, чего только не было, на столах! Котлеты в тазиках, салаты в салатницах размером с ведро, картошка в кастрюлях, куриные части, гусиные ножки, холодец, помидоры, яблоки, стрелки лука, соленые, бочковые огурцы, горячий хлеб и трехлитровые банки с волшебным отливом.
— Музыканты на свадьбах не пьют, — строго предупредил нас Бориска, грозно шевеля усами.
— А что они на свадьбе пьют? — поинтересовался барабанщик Монстр чисто из вредности. Ведь ему как раз пить-то было нельзя: он лечился от триппера какими-то новомодными уколами, при которых запрещалось бухать.
— Они пьют компот и квас, — не поняв иронии, ответил Боря.
Ну, хуле — квас так квас. Ему виднее, это его вторая свадьба.
А вокруг нас носились сельские барышни с волосатыми подмышками и добротными телами — именно такими телами должна гордиться наша страна, а уж никак не подиумными моделями с наркотическим взглядом и выпирающим наружу скелетом! Сельчанки бросали на нас лукавые взгляды, и это дарило надежду на полноценные поёбки и вечернее молоко.
Короче, все было готово к свадьбе. Не было только самой процессии, которая задержалась в райцентре по причине объезда всяких родственников. Ну, да все знают подобные ожидания. Они приятны. Да.
Вот только Кот был не совсем спокоен. Мороженое натощак сделало свое дело. Ему мучительно приперло в сортир. В тот самый, с окошком-сердечком на дверце.
— Я сейчас, по-быстрому, — заверил он нас, как-то мучительно сгибаясь к востоку.
После этого он вместе со своим тромбоном шмыгнул в глубину двора и заперся в скрипучей сельской уборной. В праздничной суете это прошло незаметно, и глухие удары в деревянном клозете никоим образом не омрачали всеобщего настроения.
Мы были полностью готовы грянуть Мендельсоном по бездорожью и распиздяйству. По сценарию вначале звучит трубный глас Кота: «Та-та-та-та, та-та-та-та!!!», а потом мы всей мощью: «Трам-пам-парарум-пам-пам-пам-тарарам-тарарам-пам!!!»
— Едут, едут!!! — взвизгнула какая-то вертлявая девочка с разными косичками. Все кинулись к воротам, забыв о нас и кулинарии.
Но вот Бориска бы очень обеспокоен.
Две «Волги» и несколько «Шестерок» в пыли и собачьем лае подкатили к воротам, как корабли Колумба. Из машины вышли жених, невеста, свидетель и свидетельница. Жених был ростом высок и лицом необычен. Невеста слегка косила и чем-то напоминала Софи Лорен (особенно бедрами). Свидетель был пьян, свидетельница держала какие-то папки. В окружении родственников виновники торжества приблизились к воротам, где их встречали родители.
Последовали торжественные поцелуи, кидание мелочи, всхлипывание какой-то бабки и веселые «базары» про «долго и счастливо». И, наконец, заветные слова: «Проходите, наши дорогие Сергей и Елена…». И они проходят. Сейчас должен грянуть вечный марш старины Феликса в нашем исполнении. Мы напряжены как высоковольтные столбы.
А в деревянном приюте с сердечком слышится отчаянная возня и звяканье меди. Секунда-вторая — и дверца сортира торжественно распахивается. С не совсем подтянутыми штанами на тропинку ступил тромбонист Кот и сделал свое, неповторимое: «Та-та-та-та, та-та-та-та!!!» Это было достойно и удивительно. Не успел народ опомниться, как и мы грянули наше: «Трам-пам-парарум-пам-пам-пам-тарарам-тарарам-пам!!!»
Все захлопали в ладоши, и кто-то крикнул: «Ура!» Кот уже стоял рядом с нами и тоскливо смотрел на бывшего боксера Борю. Он знал, да все знали, кроме гостей, что может Боря в обиде нанести мерзавцу. И мать невесты (заведующая сельской библиотекой) тоже знала, и смотрела на Кота с искренней жалостью. А пока вся рать родственников и соседей усаживалась за столы, мы играли что-то легкое, как смерть мотылька.
Играли мы не долго. Колюха шустро усадил нас за крайний, специальный столик для музыкантов. На этом столике присутствовало все меню сельского гостеприимства, включая водку, самогон и «Буратино». Это заставило нас усомниться в словах Борьки о напитках для музыкантов. Но, тем не менее, мы пили квас и лимонад, а жрали все без гурманских выебонов.
В это время гости восхваляли рождение новой семьи и дарили подарки. Первое застолье изобиловало тостами, стихами, членораздельной речью и открытым деревенским смехом, которого очень боялись уцелевшие куры. Потом все кричали «горько» и пили по интересам. Насыщение пришло быстро и неожиданно.
— Всё, пора, а то потом хуй кто встанет, — деловито сказал Боря и, рыгнув, направился к инструментам.
Мы отправились за ним, кроме Кота, который отработал свою жрачку, хоть и весьма сомнительно. Побряцав струнами и цыкнув в микрофон, мы приготовились въебать «танец для молодых». По умолчанию это должна быть инструменталка на песню Стиви Уандера «I Just Called To Say I Love You». Но были «custom» варианты, типа, «Обручального кольца», «Не плачь, Алиса» и прочая музыкальная обойма. У каждого из нас имелись бумажки с программой и порядком песен. Правда, писали мы эти бумажки каждый по-своему. Я всегда говорил, что по пьяни можно разрабатывать стратегию, но уж никак не тактику.
В итоге, после того, как Монстр отстучал палочками темп, мы грянули все варианты танца молодоженов одновременно. Бля, это был шедевр мировой культуры в одном аккорде! Если кто из современных суперкомпозиторов будет в глубочайшем творческом климаксе, пусть применит наш способ — для intro может сгодиться.
— Аппаратура работает в штатном режиме, а теперь мы просим наших молодоженов выйти из-за стола и закружиться в своем первом семейном танце! — весело и непринужденно подсуетился я в микрофон (так всегда надо выходить из неудобного положения).
— Играем «слепого», — пошипел Леня в коллективе.
И мы заиграли чертов соул…
Жених с невестой нежно топтались возле сцены, улыбаясь штампу в паспорте и новизне ситуации. Родные и близкие окружили пару и умилялись в сытом спокойствии.
Танец мы особо не затягивали и, наконец-то, приступили к основной программе — «Обручальное кольцо» и далее по расписанию до остановки «Второе застолье» (песня «Чужая свадьба»). Во время танцев гости держали себя в руках и сознании. Они старались попадать в ритм и следили за координацией. Мы тоже помнили все слова и аккорды. Этот этап — прелюдия к собственно свадьбе, которая, как я уже упомянул, начинается со «Второго застолья».
Все снова расселись по лавкам и начали пить и закусывать уже хаотично, пропуская поводы и мотивацию. Мы же мрачно пили все тот же квас и «Буратино». Какого хуя? Смотреть на пьянеющую публику трезвыми глазами, по-моему, аномалия. И, тем не менее, мы начали второе отделение по графику, и было хорошо тем, кто уже «всадил» по-взрослому, включая дам. Танцы становились все более грязными и с налетом псевдоэротики. «Эскадрон», мы разбавляли Булановой, Буланову — «Яблоками на снегу», «Яблоки» — Добрыниным. Народ потел и производил революции в телодвижениях. Визжали девки и гоготали гуси. Парни и пожилые граждане ходили кругами и прыгали нехореографично, но искренне.
Внезапно я почувствовал, что мы начали лажать в басовом регистре. Я повернулся к Борису и не увидел его на месте. Тем не менее, бас гитара рычала, варьируя в четверти тона. Последив по шнуру, я обнаружил пропавшего басиста плотно сидящим за нашим столом с Колюхой и Котом. Виртуозно манипулируя струнами и стопками наш администратор-гитарист бухал жестко, как в немецком порно. Нихуя себе! Мы, оставшиеся на сцене, почувствовали, как рушится Берлинская стена или что там еще может рушиться! А Борьке было похуй. Музыка играет, люди пляшут — чего еще надо? Отъебитесь, граждане.
Кое-как доиграв второе отделение, мы собрали совет за столом.
Развенчав культ личности бас-гитариста, мы наполнили стаканы водкой и выпили. Потом еще. Ну, а потом вообще по капельке. Мир грубого деревенского быта стал мягок и незатейлив, как соха. Мы поняли свою святую миссию — нести в массы доброе и вечное. Поняли настолько, что попросили местного гармониста сыграть «Мотаню», а затем частушки. Всем народонаселением мы пели матерные русские куплеты и щелкали пальцами.
А потом наступило третье отделение. Ебаная попса перестала казаться такой убогой и глупой как раньше. Ведь на нее был нехуевый отклик из толпы! Поэтому «Белые розы» я пел так, что Шатунов мог бы смело идти к первому приличному пруду и топится с чувством выполненного долга перед Родиной. Как видим сейчас, он этого не сделал. И хуй с ним.

3.
— «Джули, Джулия, Джули, Джулия…» — пел я вторым голосом.
О, как я люблю петь вторым голосом, в терцию особо! Солист там напрягается, за дикцией следит, а ты так фоном как во сне создаешь полифонию из хаоса и мрака. Это прекрасно до охуения, и поэтому я напрочь забыл о тактах и ебашил как заклинание «Джули, Джулия…» Ебашил до тех пор, пока не получил по жопе доброго пинка от Лёни, который потерял всякое терпение, а руки его были заняты струнами.
— Бля, пидарас! — возмутился я в микрофон, но танцующие пары даже не оглянулись.
— Следи, че поёшь, олень! — ответил мне соло-гитарист и запел второй куплет.
Конфликт был погашен в самом начале, и я начал понимать, что мозг мой в алкоголе, а душа — в оливковых рощах. Мы играли громко, и это было важно. Непьющий Монстр держал-таки ритм, из которого мы норовили улизнуть и проветриться во «free style». Но народу нравилось. Я понял важное преимущество попсы: ее можно исполнять, имея в арсенале психические отклонения, алкогольное отравление и обычную бытовую ебанутость. Попсе похуй. Она все стерпит, как Спаситель. И она терпела.
Вечер перешел в фазу, где фазы меняются местами. А местами нет.
Во дворике зажгли фонари, под навесами — лампочки. Обслуга из трезвых тетушек и ребятни вертелась и кружилась вокруг тех, кому по штату положено было веселиться. Подносились холодные закуски и обновлялось пойло. На «третьем застолье» мы сидели кто где хотел и общались на различные темы.
— А чего это ваш барабанщик не пьет? Печень, поди? — таинственно спрашивал меня дядя жениха в помятом пиджаке.
В это время грустный Монстр поглощал молоки и лук кольцами. Это смотрелось если не странно, то необычно.
— А он колется наркотиками, потому и не пьет, — ответил я тем же заговорщическим тоном.
— Ах! — схватилась за сердце неизвестная бабушка.
— Прямо так и колется, иголкой? — допытывался дядя, нехорошо всматриваясь в жующего Монстра.
— Да, отец, иголкой в вену. Уйдет в туалет, ширнётся и кайф ловит, — откинувшись на столб, освещал я темные стороны жизни барабанщиков.
Тогда в глубинке, полной самогона и трудовых будней, наркоманы были еще в диковинку, ну, примерно, как агитбригада из райцентра. Поэтому живой «нарик» придавал пикантность нашему появлению в этих краях.
В этот момент Монстр неторопливо встал и направился к уборной. Мои соседи по выпивке замерли, словно увидели Красную площадь. Когда барабанщик вернулся, дядя жениха подсел к нему и тихо сказал:
— Ты это бросай, нехорошо.
— Чего, бросать? — вальяжно спросил Монстр, ковыряясь в зубе.
— Ну, это, типа, по уборным прятаться… И иголки, — пояснил добрый мужик.
— Какие иголки? — взволновался наш ударник.
На этом моменте, я покинул дискуссию и отправился к сцене. Там Бориска с искаженным от водки лицом настраивал кассетный магнитофон «Комета 225С-2». Как настоящий администратор, он запасся парой кассет с хитами в режиме «Non Stop», и в решающий момент делал все возможное для продолжения банкета. Я помог ему с засовыванием собственно кассеты в подкассетник и настроил пульт. Грянул Женя Белоусов: «Девочка моя, синеглазая-я-я-я….» и новый виток гульбища захватил двор и стал просачиваться на улицу.
Редкие фонари выхватывали из тьмы кусты и заборы, колодец и старую телегу без одного колеса. Посреди этой идиллии бродили пьяные люди и собаки. Со всех сторон звучала гармошка, и бабские голоса визжали о ком-то любимом. А под навесом творился праздник урожая. Русская печень работала в предельном режиме, и от этого кругом царило веселье и любовь.
Вот о любви как раз и пришла пора вспомнить... И я вспомнил. Где эти, с волосатыми подмышками? Где крестьянское тело и малиновые губ?. А вот же они! Прямо здесь, перед сценой. И не одни, и пьяные, как поцелуи. Лёня с Блондином уже вцепились в крепкие торсы и воздушные груди как энцефалитные клещи, а я, бля, как последний баран стою тут и любуюсь девственной природой... Кому она нахуй нужна, эта девственность? И я бросился в гущу событий.
Ее звали Настя. Ее было за что, и было как. Нет, что ни говори, а городские лярвы — полный пиздец супротив деревенской кобылицы! Я почувствовал, что если меня вдруг покинут силы или разум, то я не останусь лежать на пыльной обочине в коровьей лепешке. Это факт. И мы медленно вальсировали под «Больно, мне, больно…» Вадика Казаченко. Я лизал ее шею, она давила меня грудью. Мы почти не разговаривали. Разговоры — лишь вибрация воздуха. Куда там им до вибрации тела!
В итоге мы пошли тропой ночною в теплую развратную тьму. Под ногами шуршал песок и ломались невидимые былинки. И где-то возле неведомого водоема мы сделали это. Она ухватилась за какой-то сломанный ствол березы, я задрал подол шуршащего платья и, как говорили древние римляне, «вошел в нее». Наши движения были безупречны как с точки зрения механики, так и с художественной. То, что сейчас принимают за секс, называется шоу-бизнес. Все эти журнальные позы напоминают рекламу стирального порошка. Они как бы и красивы по форме, но ложны по содержанию, как и «отфотошопленный» товар. А вот у нас было не красиво, но честно и фантастически эротично. Я чувствовал себя царем природы, а она — царицей. Мы были одной неразделимой частью Вселенной. Кто ебался ночью в лесу, поймет, а остальные — читайте первоисточники.
Итак, мы сделали все возможное и даже больше, но жизнь полна тайн, сюрпризов и неожиданностей. Одна из таких неожиданностей произошла в этот святой момент.
Из темноты,вдруг резко выскочили световые лезвия фар. Вернее, одной фары. Поскольку скорость света все-таки больше скорости звука, то рев «днепровского» двигателя мы услышали секунду спустя. Этого хватило, чтобы подтянуть штаны и поправить платье Насти.
Мотоцикл с местным экстремалом и Борисом в люльке лихо подкатил к нам по грунтовой дороге (мы, оказывается, на дороге стояли, а «березой» был сломанный указатель на деревню Колодино).
— А-а-а… Ебемся? Хорош, давай на мотоцикле кататься! — заорал Борька на всю округу.
Я очнулся в настоящем, и понял, что жизнь — это не только фрикции под звездами, но и технический прорыв в будущее. Я стоял между мотоциклом и женщиной. И будь я проклят, если мотоцикл не тянул меня, как Фритьофа Нансена, к новым берегам и приключениям! Это извечный закон. Его еще никто не смог нарушить, даже президент Ельцин.
Настя спокойно взбила челку и, притворно зевнув, мурлыкнула: «Пошла я до дому, а то голова что то болит от водки…»
Мотоциклист в танкистском шлеме заржал на местном диалекте и бибикнул в ночь. Дева не спеша пошла по дороге в сторону околицы. Я, было, сунулся за ней, но меня грубо прервали:
— Заебал! Ну, ты едешь или будешь шататься по закоулкам? Завтра что, не встретитесь? — кричал Борька.
— Езжай, Bespyatkin, мы еще завтра увидимся. Споешь мне про «Светку Соколову»! — из полутьмы ответила мне Настя.
— Конечно, спою! — крикнул я, и, не оборачиваясь, кинулся к мотоциклу.
Как все-таки просто было тогда в сельской местности! Не надо было бояться маньяков или инопланетян. Ты точно знал, что твоя корова вернется с пастбища в хлев без посторонней помощи и все эти джентльменские ужимки здесь «не катят». Ну, это я образно, типа, скаламбурил.
А вот уговорить мотоциклиста уступить руль железного коня оказалось совсем не просто. Короче, за литр самогона и показ трех блатных аккордов он согласился. И вот я в жестком кресле 40-сильного «Днепра» мчусь по просторам страны навстречу рассвету и безымянному оврагу. Да, там был овраг…. И никто меня не предупредил. Но это в будущем, а сейчас я выкручивал газ, и в свете треснутой фары панически метались «грунтовка», ночные бабочки (не проститутки) и полевые мыши.
— Там тебя Монстр ищет насчет каких-то игл, — громко сообщил из люльки Боря.
— А нахуя ему иглы? — спросил я, совершенно забыв обо всем, опьяненный скоростью.
Ревет двигло, и в ушах шумит ветер перемен! Мы летим вдоль посадок, как всадники ночи. Великие посланцы темных сил. Кто ездил, тот знает. Это передать невозможно, об этом можно только молчать...
Но, как я и говорил, сюрпризы бывают разные. Пиздатые и хуевые — выбирайте на вкус. Эх, если б можно было выбирать. Я бы выбрал, но…
Когда я понял, что двигаюсь вперед, как и прежде, но только без мотоцикла, я вспомнил о сюрпризах. Такие овраги не отмечены ни на одной карте мира, даже в атласе по географии за 5-й класс. Тяжелый агрегат просто рухнул вниз, а мы с его владельцем по инерции перелетели на другую сторону. Мягко приземлившись, мы услышали откуда-то из Преисподней зловещий крик Борьки:
— Ебал я такие гонки!!!
Мотоцикл заглох, а Борис продолжал материться и ориентироваться на местности. В овраге было темно и не было севера.
— Борь, ты цел? — в волнении спросил я темное ущелье.
— Вот я сейчас вылезу и всем пизды раздам, ага! — ответило эхо голосом Бориса.
Он выбрался быстро, но был грязен и зол.
— Посмотри на мои брюки: они порвались! — кричал он.
— Да хуле брюки? Главное — жив! Пойдем, выпьем, — предложил я.
— А мотоцикл? — Борис был очень ответственным, чего нельзя было сказать о мотоциклисте в танкистском шлеме.
— Да, хуй с ним. Утром с братьями заберем, — успокоил он нашего басиста.
И побрели мы обратно в село, усталые, грязные и счастливые.
Рассвет только, только начал пробиваться сквозь горизонт, и роса на траве искрилась алмазными россыпями. Слабый туман у пруда клубился как пушистая, белесая анаконда. В разных концах деревни орали петухи, и скрипело что-то. Я всегда хотел узнать, что же это скрипит в «глубинке» по утрам. Так до сих пор и не узнал. А ведь это важно, поверьте мне.
К дому мы подошли тихо, как тени предков.
Под навесом почти никого не было, кроме бородатого деда, спавшего, как и его дед, на лавке, укрывшись звездами. Мы присели за стол и наполнили стопки. Сейчас был тот самый момент, когда ты еще не похмеляешься, но уже и не продолжаешь. Это переходный период между «перегаром» и «сушняком». Ты все понимаешь, и полон надеж на новый день. Ты знаешь, что скоро ляжешь в теплую пушистую нишу и заснешь с улыбкой на устах и с мечтами в груди.
— Бульончику утиного, горячего хлебните, ребята, — сказала мать невесты (заведующая сельской библиотекой), ставя на стол кастрюльку с ароматным питанием.
Мы хлебнули, не обращая внимания на трупики мелких плодовых мушек в жидкости. Это был тот самый, легендарный бульон, после которого ты не чувствуешь угрызений совести и тошноты. Он переваривает плохие чакры и не трогает хорошие. А под самогон — это уже нанотехнологии, про которые все время спорят президенты на каких-то там саммитах. Так или иначе, перекусив и все такое, я пошел в «хату».
Монстр, по-видимому, меня не нашел, и спал под платьем невесты на топчане в коридоре. Лёня и Блондин покоились на длинноногих кроватях под лоскутными одеялами. У Блондина на лбу расцвела здоровенная лиловая шишка (наверное, опять со ступенек ебнулся). Кота я не увидел — значит, гуляет...
Занавески на окнах не давали ранним лучам солнца проникать в помещение, где отдыхали «музыканты из города». Ведь им еще предстоит играть «второй день», а это уже марафон. Марафон волшебный, и если не отдохнуть, то можно сойти с дистанции. А кому это нужно? Поэтому я лег на продавленный диван с подушкой-тулупом и накрылся… Нет, я не накрылся, я только снял кроссовки и носки. А уж сон сделал свое доброе дело — оградил меня от пережитого и непонятого железным занавесом. Так было, так есть и так будет. Всегда и вовеки веков…

…Интересно, на какой кассете выключили магнитофон: на той, где группа «Мираж» или где «Электроклуб»?..
А про рок я даже и не вспомнил. Незачем…



© Bespyatkin